Лев подкрадывался к добыче, прижимаясь к земле, рыча, приводящие в ужас звуки вырывались из приоткрытой пасти, усеянной длинными желтыми клыками. Шаса собрался с духом и вскинул винтовку – но, прежде чем он успел выстрелить, рядом с ним раздался резкий треск винчестера… и лев рухнул на тропу головой вперед и перевернулся на спину, выставив мягкую сливочно-желтую шерсть на животе; его огромные лапы вытянулись и расслабились, длинные изогнутые когти медленно втянулись в подушечки, розовый язык вывалился из открытой пасти, ярость в бледно-желтых глазах угасла. Из крошечного пулевого отверстия между его глазами поползла тонкая струйка крови, стекая вниз, в пыль под головой.
Потрясенный Шаса опустил винтовку и обернулся. Рядом с ним стоял Гарри, едва доставая макушкой до груди Шасы; он все еще держал у плеча маленький винчестер, лицо мальчика было напряженным и смертельно бледным, а очки поблескивали в тени под деревьями.
– Ты убил его, – глупо произнес Шаса. – Ты проявил упорство и убил его!
Шаса медленно прошел вперед и склонился над тушей людоеда. Изумленно покачивая головой, он оглянулся на сына. Гарри до сих пор не опустил винтовку, но уже начал дрожать от запоздалого ужаса. Шаса окунул палец в кровь, что сочилась из раны на лбу людоеда, затем вернулся к Гарри. И нанес ритуальные полоски на лоб и щеки мальчика.
– Теперь ты мужчина, и я горжусь тобой, – сказал он.
К щекам Гарри снова постепенно прилила краска, губы перестали трястись, и лицо засияло. Это было выражение такой гордости и невыразимой радости, что у Шасы сжалось горло, а к глазам подступили слезы.
Все слуги явились из лагеря, чтобы посмотреть на льва-людоеда и послушать, как Шаса рассказывает о подробностях охоты. Потом, уже при свете фонарей, они унесли тушу. Когда с убитого хищника начали снимать шкуру, мужчины запели в честь Гарри охотничью песню.
Шон разрывался между недоверчивым восхищением и глубочайшей завистью к брату, а Майкл рассыпался в похвалах. Гарри отказался смывать засохшую львиную кровь с лица, когда наконец, далеко за полночь, Шаса приказал всем отправляться спать. И за завтраком на его сияющем грязном лице все еще виднелись полоски присохшей крови, а Майкл прочел вслух героическую поэму, написанную им в честь Гарри. Начиналась она так:
Шаса прятал улыбку, слушая тяжеловесные строки, а потом зааплодировал так же громко, как все остальные. После завтрака они всей гурьбой отправились посмотреть на львиную шкуру, растянутую на колышках мехом вниз в тени; с нее уже отчистили желтый подкожный жир и натирали крупной солью с квасцами.
– Ну, я все-таки думаю, что он умер от сердечного приступа.
Шон уже не мог подавлять зависть, и Гарри яростно повернулся к нему:
– Мы все знаем, какой ты умник. Но когда ты сам убьешь
Это была длинная речь, произнесенная в состоянии гнева, и Гарри ни разу не сбился и не заикнулся. Шаса впервые увидел, как Гарри восстал против привычных насмешек Шона, и ждал, что Шон постарается восстановить свою власть. На несколько секунд все замерло; Шаса видел, что Шон взвешивает ситуацию, решая, то ли дернуть Гарри за волосы, то ли дать тычка под ребра. И видел также, что Гарри готов ко всему, его кулаки сжались, губы побледнели, превратившись в решительную линию. Внезапно Шон расцвел обаятельной улыбкой.
– Да я просто шучу, – беспечно заявил он и снова повернулся к шкуре, чтобы полюбоваться крошечной дыркой от пули в черепе. – Ух ты! Прямо между глаз!
Это было предложение мира.
Гарри выглядел озадаченным и неуверенным. Он впервые заставил Шона отступить, но не сразу смог осознать свой успех.
Шаса шагнул к нему и обнял за плечи:
– Знаешь, что я собираюсь сделать, приятель? Я намерен повесить голову льва на стену в твоей комнате, с глазами и всем остальным.
Только теперь Шаса осознал, что у Гарри появились маленькие твердые мускулы на плечах и предплечьях. А он ведь всегда считал его слабаком. Возможно, он просто никогда по-настоящему не присматривался к этому ребенку…
А потом все внезапно закончилось, и слуги уже снимали лагерь, упаковывали палатки и походные койки, складывая все в грузовики, и перед мальчиками замаячила ужасающая перспектива возвращения в Вельтевреден и в школу. Шаса старался поддерживать в них бодрый дух, рассказывая разные истории и распевая песни на долгом обратном пути к руднику Ха’ани, но с каждой оставшейся позади милей мальчики все сильнее приходили в уныние.
В последний день, когда холмы, которые бушмены называли Местом Всей Жизни, проплыли перед ними на горизонте, отрываясь от земли в мерцающем жарком мираже, Шаса спросил:
