Виктория Динизулу ждала в хижине своей матери. Она сидела на земляном полу на одеяле из дубленых шкур дамана. На ней был традиционный наряд зулусской невесты. Украшения из бисера были изготовлены ее матерью и сестрами, затейливые и прекрасные, и каждый рисунок имел скрытый смысл. Ее запястья и лодыжки были опутаны нитками цветных бус, на шее висели ожерелья, короткая юбка из кожаных полосок тоже была расшита бисером, и нити бус были вплетены в ее волосы и обернуты вокруг талии. Только в одном отношении ее наряд немного отличался от исконного наряда зулусской невесты: грудь девушки была прикрыта, как и всегда, начиная с подростковых дней, когда она приняла крещение в англиканской церкви. Виктория надела блузку из полосатого шелка ярких живых тонов, подходящих к остальному наряду.
Сидя в центре хижины, она внимательно прислушивалась к голосу своего жениха, доносившемуся снаружи. Слышно было хорошо, хотя ей пришлось шикнуть на девушек, когда они зашептались и захихикали. Каждое слово поражало ее с силой стрелы, и она переполнялась любовью и чувством долга по отношению к мужчине, который произносил все это, пока наконец чувства едва не душили ее.
В хижине без окон было сумрачно, как в древнем кафедральном соборе, а в воздухе плыл древесный дым, лениво круживший над центральным очагом и поднимавшийся к отверстию в куполе крыши. Соборная атмосфера усилила благоговейное настроение Виктории, и, когда голос Мозеса Гамы смолк, в ее сердце словно вошла тишина. Никаких криков согласия не последовало за его речью. Мужчины-зулусы молчали, встревоженные услышанным. Виктория ощущала это, даже сидя в темной хижине.
– Пора, – шепнула ее мать и подняла дочь на ноги, добавив: – Ступай с Богом.
Мать Виктории была христианкой, и именно она познакомила Викторию с этой верой.
– Будь хорошей женой этому мужчине! – велела она и повела дочь к выходу из хижины.
Виктория вышла наружу, на ослепительный солнечный свет. Это был момент, которого ожидали гости; и когда они увидели, насколько прекрасна невеста, они взревели, как быки, и заколотили дубинками по щитам. Отец Виктории подошел к ней и отвел к резной скамье эбонитового дерева у входа в крааль, чтобы могла начаться церемония
Проницательный старый Сангане стоял за ее скамьей, подсчитывая стоимость каждого подарка, и довольно усмехнулся, когда наконец подал знак сыну Джозефу начинать пир. Он велел зарезать двенадцать жирных бычков – жест, который доказывал, что он еще более щедр, чем поднесшие дары, – но он не зря был великим человеком и главой благородного клана. Избранные воины шагнули вперед, чтобы зарезать животных, и горестный предсмертный рев и вонь свежей крови в пыли вскоре сменились ароматами поплывшего над склонами дыма от костров, на которых готовили мясо.
По знаку старого Сангане Мозес Гама поднялся на склон к входу в крааль, и Виктория встала навстречу ему. Они смотрели друг на друга, и снова воцарилась тишина. Гости в восторге взирали на пару – на высокого и властного жениха и прекрасную женственную невесту.
Гости невольно вытянули шеи, когда Виктория отстегнула от талии нить бус
Теперь наконец могли начаться пир и бражничанье, и красное мясо уже лежало на углях, и его хватали, едва оно успевало зажариться, а кувшины с пивом передавали из рук в руки, и юные девушки, раскачиваясь, подносили на головах все новые и новые кувшины и горшки.
Внезапно раздались громкие крики, и группа воинов с плюмажами помчалась по склону в сторону Виктории, сидевшей у входа в крааль. Это были ее родные и единокровные братья и племянники, и среди них Джозеф Динизулу; они издавали боевые кличи, поскольку явились, чтобы спасти сестру от чужака, который намеревался забрать ее у них.
Однако «буйволы» ждали их и, со свистом и шипением размахивая палками, во главе с Хендриком ринулись отбивать атаку. Женщины вопили и улюлюкали, когда боевые дубинки сталкивались друг с другом и били по плоти, а воины завывали, кружили и нападали друг на друга в легких облаках пыли.
