Правда, язык имеет ещё одно чрезвычайно важное свойство. В нём происходят два типа изменений, несводимых вопреки усилиям большого числа учёных к единому механизму. Первый тип – это изменения, которые вносятся произвольными актами носителей языка и как таковые могут фиксироваться, регистрироваться вплоть до конкретной датировки. Известно, что, скажем, Достоевский «придумал» и ввёл в обиход слово спутник в новом значении – «тело, вращающееся вокруг планеты»:
– Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадёт подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, caм не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесёт в календарь, вот и всё («Братья Карамазовы», часть 4).
Датировка появления нового значения слова спутник не может, правда, совпадать с его первым употреблением в данном значении автором, поскольку на тот момент было ещё неясно, войдёт ли это новое значение в словарь. Для этого всегда необходим новый, плохо датируемый акт – принятие, признание совершившегося изменения языковым сообществом в целом, то есть переход лексемы в определённом значении из сферы идиолекта носителя языка (в данном случае Достоевского) в сферу полилекта множества его носителей, когда новое слово или старое слово в новом значении становится частью лексикона целого народа, говорящего на том или ином языке (в данном случае русского народа). Множество спонтанных и осознанных индивидуальных актов введения новой лексики и переосмысления уже известных слов и выражений остаётся за бортом языка, поскольку не получает апробации большинства говорящих. Лишь некоторые из них имеют счастливую судьбу и становятся частью общего словаря. Принятие новой лексемы или нового значения уже имеющимися лексемами происходит по большей части спонтанно и длится некоторое время, поэтому определить завершение акта изменения, как правило, не представляется возможным.
Наряду с приведённым примером спонтанного изменения значения известно множество попыток расширить словарный состав языка или заместить старые слова новыми. Скажем, в рамках так называемых пуристических движений в разных странах неоднократно предпринимались усилия по созданию кáлек иностранных заимствований, которые имели бы «национальную» языковую форму и звучали бы как слова родного языка. В России известным пуристом был адмирал Шишков, предлагавший, в частности, заменить французское по своему происхождению слово галоши или калоши на русское мокро-ступы. Предложение Шишкова, как известно, не имело успеха, хотя по структуре сложнопроизводное существительное мокро-ступы с вполне прозрачной мотивацией теоретически вполне соответствует акустическому и понятийному образу типично русского слова. Вообще предсказать, что из индивидуально предлагаемого нового лексического материала станет интегральной составляющей лексикона языка, а что будет отвергнуто его носителями, практически невозможно. Правда, предсказать негативную селекцию (то есть отвержение) в целом легче, чем позитивную (приятие), поскольку неудачные предложения часто, хотя и не всегда, отклоняются от системных закономерностей и звучат слишком искусственно, а подчас комично. Например, предложения немецких пуристов эпохи барокко (фон Цезена, Шоттеля, Мошероша, Харсдёрфера) по «онемечиванию» французских, латинских и прочих заимствований по разным причинам не находили поддержки. Так, идея замены слова Nase ‘нос’ на Gesichtserker, буквально ‘эркер на лице’ (по образу выступающей части крыши дома) была обречена изначально, и не только из-за до смешного натянутого метафорического образа, но и по той простой причине, которую автор-пурист не удосужился заметить, что названия частей тела в немецком языке (как и практически во всех языках мира)28 редко выходят за рамки одно-, двусложных лексем, и громоздкое, четырёхслоговое существительное никогда не войдёт в лексический состав немецкого языка. Характерно в этой связи, что немецкий пурист фон Цезен, желая заместить слово Schornstein ‘дымовая труба’ более «немецким», по его мнению, сложным существительным, ничтоже сумняся использует в качестве его второго компонента основу ‘Nase’: Dachnase (буквально ‘нос крыши’) (ср. Preuß 1814: 250). При этом, что особенно парадоксально, используется аналогичный слову Gesichtserker мотив метафоры – выступающая часть на лице именуется «строительным» термином (эркер), а выступающая часть крыши – «соматическим» (нос).
По поводу усердия немецких пуристов эпохи барокко в поисках замены всех иноязычных заимствований немецкими словами Ханс Якоб Гриммельсгаузен в своём знаменитом «Симплициссимусе» пишет (Grimmelshausen 1684: 888–889):
