Все приведённые выше примеры относятся к первому типу изменений, поскольку мы можем установить их источник и проследить историю. Изменения же второго типа не поддаются такому анализу, поскольку они происходят совершенно иначе. От некоего состояния А до нового состояния Б проходит так много времени, что автора изменения невозможно установить, да и вообще у подобного рода изменений какого-то одного автора быть, скорее всего, не может. Более того, непонятно, как происходит трансформация, длящаяся, скажем, несколько столетий, носителями которой являются несколько поколений говорящих на том или ином языке. Понятно, что такие изменения спонтанны: невозможно же предположить некоего «согласия» на изменение, проходящего сквозь поколения носителей языка. Как совершенно справедливо считает Р. Ласс (ср. Lass 1997: 337), для историка языка наиболее интересны именно органические, спонтанные изменения, охватывающие несколько поколений носителей языка, то есть такие изменения, которые являются следствием длительной эволюции и никак не могут быть эмпирически обнаружены и зафиксированы в момент их возникновения. Иными словами, предметом главного интереса лингвиста являются изменения, которые максимально оторваны от носителей языка и заставляют исследователя рассматривать язык как бы в самом себе, в отрыве от внешних факторов его развития. В отличие от Ласса Косериу (ср. Coseriu 1974: 127–128; 151) отрицает постепенность и поэтапность языковых изменений, полагая, что любое изменение всегда одномоментно и дискретно, а непрерывность процессов языковой эволюции является лишь научной фикцией. Непрерывность и постепенность характерны, согласно Косериу, исключительно для распространения уже совершившегося изменения в языковом сообществе, когда новая языковая форма или новая функция этой формы принимается всё бóльшим числом говорящих на данном языке. Пока не станем подробно рассматривать суть этого заочного30 спора и предлагать решение поставленной обоими учёными проблемы. Отметим лишь, что для нас важно не столько постулирование единого механизма языковых изменений или их разнородных причин, сколько сам факт, что результаты одних изменений могут фиксироваться на синхронном срезе языка, тогда как результаты других вообще не воспринимаются как итог изменений и в синхронии могут рассматриваться как состояние, которое «было всегда», хотя в исторической ретроспективе такое утверждение, конечно, несправедливо. Поскольку мы пользуемся языком на его синхронном срезе, естественным представлением о сути языковой системы является интуитивная гипотеза о её неизменности как «нормальном» состоянии, во всяком случае относительно менее подвижных, чем лексический состав, грамматических структур или набора гласных и согласных звуков. Именно поэтому изменения в данных сферах интуитивно воспринимаются нами как некое «отклонение» от нормы, коей является стабильность, в связи с чем и возникает вопрос об обосновании изменчивости абсолютно всех структур языка. С языком должно происходить что-то необычное, вызванное какими-то внешними факторами, в результате чего меняются не только его слова и их значения, но и жёсткие, стабильные фонетические и грамматические сферы. Языковые изменения кажутся говорящим на данном языке феноменами, которые требуют объяснения хотя бы уже потому, что они являются факторами, осложняющими общение и, в общем, чем-то, чего носителям языка следовало бы избегать. Если бы не было письменных памятников, документирующих иное состояние языка на более древних этапах его развития, ни у кого не возникло бы идеи, что в стародавние времена наши предки говорили совсем не так, как мы, так что мы не могли бы друг друга понять. Но выше уже говорилось, что это представление о принципиальной неизменности языка даже без всяких эмпирических данных разбивается о фактор времени, выраженный в сформулированной ещё древними греками лаконичной формуле «всё течёт». Итак, лучше всего мыслить язык как нечто неподвижное или, по крайней мере, малоподвижное, но так мыслить его невозможно в силу очевидных причин. Было бы, возможно, гораздо проще и понятнее, если бы язык оставался практически неизменным или менялся бы лишь по нашему желанию, в связи с теми или иными обстоятельствами, обусловливающими необходимость конкретной перемены. Но в действительности язык, правда, с разной скоростью, меняется постоянно, и ни одна из его подсистем не остаётся неизменной.
