Ihr Herrn Landsleute, die ihr euch vor teutsche Sprachpolierer ausgebt, und alles miteinander pur teutsch haben wollet, ich muß euch noch et-was verweisen, das beynahe einer unnützen Thorheit gleich sihet, und ist dieses, daß ihr alle Sachen, die von den Fremden zu uns gelangen, mit neuen teutschen zuvor unerhoerten Namen nennen wollet. Wann ihr ein Fenster darumb daß es lateinisch klingt nicht mehr Fenster: sondern einen Tagleuchter benahmet, warumb nennet ihr dann nicht auch die Pforten und Thueren anders, deren Namen ebenmässig von den Lateinern und Griechen herstammen?29
Высмеиваемое в этом фрагменте сложное слово Tagleuchter (буквально ‘дневной светильник’), которое, по мысли пуристов, должно было не только звучать по-немецки, но и, как и в подавляющем большинстве подобных замен, раскрывать посредством своей словообразовательной семантики семантику лексическую (то есть собственное значение слова), не прижилось в немецком языке совсем не по причине саркастической реплики Гриммельсгаузена. Со временем «инородность» звучания немецкого слова практически исчезла, поскольку с чисто фонетической точки зрения как артикуляция, так и акцентуация данного существительного не обнаруживает никаких разительных отличий от немецких лексем. Если уж в немецком языке впоследствии сохранились такие французские заимствования, как, например, Gage ‘гонорар’, Garage ‘гараж’ или английские Jam ‘джем’ и Jogging ‘бег трусцой’, в которых присутствуют звуки, чуждые немецкой системе согласных (произносимые приблизительно как ж и, соответственно, дж), то «онемечиванию» слова Fenster, содержащему звуки и звукосочетания, типичные для немецкого языка, вообще ничто не препятствовало. Поэтому идея замены простого и для немецкого уха вполне приемлемого Fenster на более громоздкое Tagleuchter оказалась недостаточно мотивированной и была механически отвергнута языковой системой.
