Приведём простой пример, иллюстрирующий изменчивость грамматических форм и её последствия. Современный носитель русского языка совершенно не удивляется тому, что прошедшее время русского глагола имеет категорию грамматического рода, согласующую глагол и имя или местоимение во фразе, тогда как в настоящем времени согласование имени (местоимения) и глагола есть лишь в числе, а род у глагола отсутствует, ср. Хозяин / хозяйка / дитя / он / она / оно сидит у телевизора: Хозяин / хозяйка / дитя / он / она / оно сидел / сидела / сидело у телевизора. Привычка позволяет бессознательно «оценивать» такую асимметрию как вполне нормальное явление, хотя с точки зрения логики избыточность грамматического рода для спрягаемой формы глагола бросается в глаза. Действительно, зачем именно в прошедшем времени глагол должен показывать грамматический род? Объяснение возможно лишь в исторической ретроспективе. Дело в том, что по своему происхождению форма прошедшего времени является страдательным причастием с суффиксом -л-. Для причастия, как неспрягаемой формы глагола, обнаруживающей одновременно процессуальную (свойственную глаголу) и признаковую (свойственную имени прилагательному) семантику (ср. Стрельцова 1978: 214–216, Данков 1981: 17–19), маркирование грамматического рода вполне органично. С утратой функции причастия и переходом бывших причастий в разряд спрягаемых форм глагола функция маркирования грамматического рода утрачивается, но форма сохраняется. Как уже упоминалось выше, подобное развитие авторами и сторонниками неодарвинистской теории языковых изменений именуется, вслед за представителями эволюционной биологии, экзаптацией (ср. Gould/Vrba 1982: 4–15, De Cuypere 2005: 13–26, Lass 1997: 316– 324). Вместо изменения исконной функции в результате приспособления к изменившимся условиям окружающей среды, происходит полная потеря функции при сохранении формы, которая существует в языке как некий «мусор» —junks (ср. Lass 1997: 316–318), который, однако, подобно нефункциональным органам живых существ (вроде аппендикса или сосков на груди у мужчин), без всякой необходимости сохраняется в системе, осложняя её. Но даже такое явно избыточное, лишённое всякой функциональной нагрузки явление воспринимается на подсознательном или бессознательном уровне как вполне обычное, «нормальное», и средний носитель языка скорее всего будет удивлён или даже раздражён, узнав от лингвиста, что форма прошедшего времени русского глагола совершенно необоснованно с точки зрения логики грамматических категорий имеет показатель грамматического рода.
