Jeder Vergleich hinkt («Всякое сравнение хромает»), гласит немецкая пословица. Она вполне применима к описанным выше примерам. Понятно, что адаптация и экзаптация языковых форм не происходят по той же схеме, что у живых организмов. Сравнения такого типа имеют смысл только в том случае, если признаётся их известная условность, они нужны большей частью для иллюстрации явления посредством его описания в сопоставлении с феноменами иного рода. Так достигается бóльшая наглядность, чем особенно охотно пользуются именно языковеды. Вспомним, что, например, в «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра есть отдельная глава, где дихотомии языка показываются в сравнении с разными явлениями. Хрестоматийным стало, в частности, сравнение языка с шахматной игрой. Аналогия строится на том, что, подобно языку, шахматы представляют собой систему знаков, функционирующих в игре согласно принятой системе правил, соединяющих «знаки» (шахматные фигуры) в процессе их перестановки. При этом для стороннего наблюдателя, пришедшего в середине игры и оценивающего позицию на шахматной доске, согласно Соссюру, не является важным, как именно данная позиция возникла. Важно лишь, что она собой представляет в настоящий момент. Данное сравнение должно показать, что знаковые системы можно анализировать без учёта фактора времени, хотя они и меняются во времени. Шахматная игра – это динамический процесс, с каждым ходом игроков позиция на доске меняется, однако в каждый отдельный момент времени она может оцениваться независимо от «истории игры». Показывая условность этого вывода, А. А. Холодович (1977: 9–29) пишет во введении к русскому изданию «Курса…», что «диахронические» вопросы всегда остаются даже в оценке шахматной игры, не говоря о языке. Главный «диахронический» вопрос, который задаст пришедший в разгаре игры наблюдатель, – это вопрос «Чей сейчас ход?». Есть и другие существенные вопросы, не позволяющие полностью пренебречь фактором времени, например, сделал ли тот или иной игрок рокировку, когда (только что или раньше) была продвинута на два поля пешка, прошедшая так называемое битое поле, и т. п. Подобные примеры можно – но всегда лишь mutatis mutandis – привести в отношении языка. Скажем, словообразовательная семантика далеко не всегда изоморфна форме сложного или производного слова, так что её отношение к семантике лексической, как правило, без исторического подхода выявляется лишь частично. Например, мотивация слов свинина, баранина, телятина, построенных по общей для них словообразовательной схеме отыменной суффиксации, прозрачна, тогда как существительное говядина, при его совершенно очевидной принадлежности к той же словообразовательной модели, в силу утраты лексического значения основы, является семантически немотивированным. При этом едва ли кто-то поставит под сомнение, что говядина – производное от когда-то имевшего значение ‘крупный рогатый скот’ слова с основой *говяд-. Конечно, чтобы выяснить этимологию более полно, придётся обратиться к этимологическому словарю, из которого можно почерпнуть много интереснейшей информации. Но заведомое исключение данного слова из общего словообразовательного ряда лишь на том основании, что его структура семантически непрозрачна, а потому не поддаётся строго синхроническому анализу, было бы едва ли правомерным, хотя именно такой подход рекомендовали в своё время едва ли не большинство российских лингвистов. Не станем подробно рассматривать и оценивать здесь известный спор, который вели по данному вопросу в середине прошлого века Г. О. Винокур, А. И. Смирницкий и целый ряд иных языковедов31. Ограничимся совершенно, на наш взгляд, справедливым замечанием О. Н. Трубачёва (1976), что есть области языкознания (в частности, словообразование), которые ускользают от строго синхронического анализа и требуют самим фактом своего существования исторического рассмотрения.
