Ярким примером такого перетока является так называемая народная этимология. Она основана на новом, как правило, ничего общего не имеющем с «настоящей» этимологией, осмыслении слова, поисках мотива, который был почему-то утрачен, попытке «втиснуть» формально поддающийся разложению на составляющие элементы знак в рамки правил словопроизводства или словосложения, обычно не путём простого переосмысления, а с изменением внешней формы. Так возникают народные слова типа полуклиника (то есть «не совсем клиника», медучреждение, где лечат, но при этом не нужно проводить несколько дней), копитал (от копить), спинжак («закрывающий спину») и т. п. В онтогенезе хорошо видно, как речь ребёнка, осваивающего язык, изобилует подобными образованиями с вторичной мотивацией взамен утраченной: колыш (то, что колышется на ветру, вместо камыш), кусарь (вместо сухарь), вертилятор (вместо вентилятор), струганок (вместо рубанок, в свою очередь производный от рубить в более общем, чем сегодня, значении ‘отделять что-то от чего-то’). Переосмысление возможно и без изменения внешней формы слова, как в случаях с «детской» этимологией слов всадник ‘тот, кто работает в саду’, деревня ‘лес; парк; сад’ (место, где много деревьев), рубанок ‘топор’. Народная этимология, или псевдоэтимология, является одним из способов вторичной мотивации, или «ремотивации» (немецкий термин Remotivierung), принадлежащей к базовым процессам эволюции языкового знака, в основе которых лежит стремление к восстановлению утраченной иконичности, метко названное Рюдигером Харнишем «реконструкционной иконичностью» (rekonstruktioneller Ikonismus) (ср. Harnisch 2004). Эти же механизмы лежат в основе «оживления» мёртвых, утративших исконную мотивированность метафор (ср. Lakoff/Johnson 1980: 198–199). Впрочем, псевдоэтимологии и оживление мёртвых метафор представляют собой лишь вершину айсберга семантических процессов, происходящих в естественных языках в «поле напряжённости» между мотивацией, идиоматизацией и ремотивацией. Силовые линии этого поля порождают скрытые процессы, результаты раскрытия которых подчас превышают силу нашего воображения. Скажем, как возможно объяснить наличие сквозных мотивов номинации в разных языках? Иногда они, правда, лежат на поверхности. Например, цветок под названием гвоздика – производное от уменьшительной формы существительного гвоздь – гвоздик. Тот же самый мотив переноса лежит в основе немецкого слова Nelke, восходящего к старой форме nagelkîn, то есть буквально ‘гвоздик’. Гвоздика действительно очень похожа на гвоздь, однако сам факт того, что два этимологически не связанных друг с другом слова в разных языках повторяют совершенно одинаковый тип словопроизводства, включая использование уменьшительного суффикса, нетривиален. Немецкое слово Muskel ‘мышца’ возникло как заимствование из латинского mūsculus ‘мышка’ – диминутивного образования от mūs ‘мышь’, и совершенно тот же тип образования слова с исконно переносным значением свойствен для русского слова мышца, заимствованием не являющегося. Здесь налицо сравнение движения мускулов под кожей с короткими перебежками мыши, и снова, как в случае с гвоздикой, применяется уменьшительный суффикс. Казалось бы, образ, лежащий в основе переноса, очевиден, и всё же удивляет последовательность, с которой именно этот, а не какой-то другой образ используется в метафоре независимо от языка, включая такие детали, как уменьшительный суффикс.
