Ещё один пример, особенно яркий. Имя существительное точка произошло от глагола тыкать. В основе метафоры, которая сегодня является мёртвой, неощущаемой языковым сознанием говорящих, лежит вполне понятный образ – ткнув острым предметом в какую-то поверхность, мы часто получаем отпечаток именно в виде точки. Поскольку в древности писали с помощью клиновидных палочек, данное значение вполне мотивировано. Можем ли мы, однако, ожидать, что именно эта метафора будет использована в других языках? Какова вероятность такого способа номинации в качестве универсального? По-латыни точка – punctum, а, скажем, немецкое Punkt ‘точка’ – заимствование из латыни, как и английское point, русское пункт и т. п., с уже иным значением. Латинское существительное punctum является по своему происхождению производным от глагола pungere со значением ‘ткнуть, уколоть’ и первоначально означало ‘место укола, что-то, что проткнули, прокололи или укололи’. Налицо явная параллель в мотиве латинского слова и не имеющего с ним никакой этимологической связи слова точка в русском языке. Понятно, что в современном немецком языке мотив «укола» полностью утрачен, и слово Punkt является немотивированным. И вот в нём в какой-то момент возникает сложное слово Stichpunkt со значением ‘точка отнесения; подпункт; основной тезис’, буквально же – ‘точка укола’, от Stich ‘укол’, производного от глагола stechen ‘(у)колоть’. Исторически налицо тавтология «укол-укол», но, поскольку мотивация слова Punkt в немецком языке безвозвратно утрачена, происходит почти совершенно необъяснимое «возобновление» мотива метафоры. Случайностью такие примеры быть, конечно, не могут. Они – свидетельство наличия «сквозных», независимых от исторического измерения, мотивов номинации, проходящих по тем же линиям единого, универсального мотивационного поля.
<p>Динамика грамматических форм в онтогенезе и филогенезе</p>Изменения в лексике естественных языков понять намного проще, чем, скажем, изменения в грамматике. Это объясняется тем, что лексическое значение слов меняется в целом быстрее, чем функция грамматической формы или конструкции. Сказанное не является, конечно, абсолютным правилом. Изменения в семантике отдельных слов и, тем более, в их акустической форме могут охватывать иногда несколько столетий и длиться даже дольше, чем грамматические изменения. Речь здесь о том, что словарный состав как подсистема языка более подвижен, чем его грамматический каркас, в силу чего мы можем непосредственно наблюдать у лексических единиц динамику в синхронии; наше языковое сознание именно прежде всего через словарь становится причастным историческому измерению языка. Мы говорим, что то или иное слово или выражение раньше употреблялось чаще или реже, что такое-то слово возникло недавно, а другое устарело и т. п. Известно, например, свойство неологизмов быстро превращаться в архаизмы или вовсе иcчезать из языка. Все эти процессы наблюдаются членами языкового сообщества в течение их жизни, то есть жизни одного поколения, причём нередко за время жизни одного поколения носителей языка в его лексическом составе несколько раз происходят весьма ощутимые изменения. Общение говорящих на одном языке представителей разных поколений выявляет динамику лексических изменений особенно ярко: родители говорят «не совсем так», как дети, язык бабушек и дедушек ещё более существенно разнится от языка их внуков, причём прежде всего именно в сфере лексики. Грамматические конструкции тоже не абсолютно стабильны и неизменны на протяжении жизни одного или двух поколений носителей языка, однако происходящие в них изменения не столь обширны и несомненны, они, как правило, охватывают гораздо бóльшие отрезки времени, а потому зачастую кажутся практически застывшими.
