Исключение, аномалия выступает в этой модели в качестве некоего знака качества системы, состоящего в том, что язык, как специфически человеческий феномен, не подчиняется безусловно каким-то внутренним законам, подобно природным явлениям, а обнаруживает черты, которые могут произвольно объявляться его носителями более правильными, ценными и благозвучными, чем иные, даже если эти последние более соответствуют правилам системы как таковой. Эта коллизия системы и нормы, природного и произвольного в языке достигает своей вершины там и тогда, где и когда язык развивает не просто наддиалектные формы, а становится кодифицированным в словарях и нормативных грамматиках, обязательным к употреблению именно в данной форме стандартом. И здесь даже у лингвистов возникает искушение перейти от обычной практики научного описания и объяснения того, как устроен и как развивается язык, к созданию рукотворных норм говорения и писания на том или ином языке. Это стремление поддерживается запросом общества на совет эксперта от языка, кáк следует правильно говорить и писать. Как бы то ни было, интерес к стихийно проявляющимся в языке тенденциям, в результате которых ошибки и неправильности сегодняшнего дня становятся нормами дня завтрашнего, подавляется попытками законсервировать то, что представляется правильным хотя бы уже в силу того, что является привычным. Остановить естественную тенденцию развития такими способами, конечно, невозможно. Можно её в лучшем (или в худшем) случае задержать.
Очевидно при этом, что тó, как складываются формы и формируются парадигмы в литературном стандарте, носит чаще всего стихийный характер независимо от вкусов и приоритетов хранителей и культиваторов языка. Рассмотрим классический пример такого развития – парадигму спряжения глагола хотеть в настоящем времени. Формы единственного числа данного глагола хочу, хочешь, хочет характеризуются чередованием согласного (т повсюду переходит в ч) и сдвигом ударения влево в формах второго и третьего лица. В диалектных по своему происхождению и просторечных по своему статусу относительно литературной нормы формах второго и третьего лица хотúшь и хотúт чередование согласного отсутствует и ударение не сдвигается. При этом совершенно очевидно, что формы эти с системной точки зрения абсолютно безупречны и с точки зрения языковой экономии более «жизнеспособны». Тем не менее они не прижились в литературном языке и воспринимаются сегодня как крайне неблагозвучные и отклоняющиеся от нормы. Конечно, и формы литературного языка возникли столь же спонтанно и происходят от других, более сложно построенных, однако также абсолютно органичных диалектных форм. Тот факт, что мы говорим сегодня так, а не иначе, следует считать при этом в значительной мере случайным. Вполне возможен был бы сценарий, при котором формы хотúшь и хотúт стали бы литературной нормой, а хочешь и хочет – просторечными, «неправильными». Об этом свидетельствует, в частности, парадигма множественного числа того же глагола – хотим, хотите, хотят. Здесь нет ни чередования согласного, ни сдвига акцента. Эти формы, бесспорно, происходят из того же самого региона, что и просторечные формы единственного числа, однако в отличие от последних они прижились в литературном стандарте. Напротив, формы с чередованием согласного и корневым акцентом хóчем, хóчете, хóчут имеют тот же самый статус, что и формы хотúшь и хотúт. Иными словами, мы видим зеркальную картину, в которой формы единственного и множественного числа одного и того же глагола, ставшие литературной нормой, имеют полярное диалектное происхождение. В итоге возникла аномальная парадигма, чрезвычайно сложная для усвоения даже носителями языка (на стадии обучения, то есть в детстве), не говоря об иностранцах34. Но именно аномальность форм вызывает у овладевшего ими чувство удовлеторения от полученного знания и навыка. Этим отчасти обусловлена та самая «ценность аномалии» в сознании говорящих, о которой уже упоминалось выше.
