Элизабет Лайсс (ср. Leiss 1992: 15–30), развивая гипотезу Якобсона – Гийома36 о наличии в языке грамматических категорий разного уровня сложности при включённости более элементарных категориальных значений в более сложные, подчёркивает, что оба исследователя независимо друг от друга пришли к выводу о том, что категория глагольного вида является наиболее элементарным компонентом всех категориальных значений глагола (там же: 15). Данный вывод носит универсальный характер при условии, что вид определяется не просто как некая идиоэтническая (то есть свойственная лишь отдельным языкам) категория, а как категориальная функция с максимально абстрактным содержанием (там же: 28). Лайсс определяет её как противопоставление внутренней перспективы, из которой говорящим именуется действие, процесс, состояние и проч., перспективе внешней. В первом случае говорящий находится как бы внутри события, погружён в него, а следовательно, лишён возможности целостного рассмотрения. Во втором случае он как бы наблюдает событие со стороны, рассматривая его как целое (ср. Leiss 1992: 35; 46–47, 2002: 11). Как базовая категория, глагольный вид присущ всем протоязыкам, однако их дальнейшее развитие приводит к большей или меньшей эрозии исконной видовой функции и возникновению новых категориальных функций, так или иначе содержащих следы вида, причём не только у глагола, но и у имени (ср. Leiss 2000; 2002). В славянских языках развивается видовая оппозиция, наиболее соответствующая исконной видовой паре – несовершенный vs. совершенный вид, ср. рус. делать – сделать, читать – прочитать, строить – построить и т. п. В германских языках данная оппозиция отсутствует и замещается целым рядом других, включающих в себя не только глагольные категории (разветвлённую систему времён и наклонений, гораздо более развитую, чем в славянских языках, систему модальных глаголов и т. п.), но и именную сферу (в частности, артикль).
Проверяя гипотезу Лайсс на примере модальных глаголов церковнославянского, русского, польского и немецкого языков в Псалтири, автор этой книги пришёл к однозначному выводу о её обоснованности. Современная Псалтирь на польском языке, согласно моим подсчётам, содержит всего 69 модальных глаголов, на русском – 34, на церковнославянском лишь один, тогда как в немецком тексте модальных глаголов оказалось 518, и в подавляющем большинстве случаев отсутствие модальных глаголов в славянских текстах полностью компенсируется наличием соответствующих видовых пар (ср. Kotin 2008b). В отношении церковнославянского языка следует дополнительно отметить, что роль вида усиливается (и роль модальности, соответственно, снижается) благодаря наличию аспектуально окрашенной грамматической формы аориста (ср. Eckhoff/Haug 2015).
Понятно, что вывод о категориальной конвергенции видовых и модальных значений сам по себе нетривиален и требует развёрнутого теоретического обоснования, что выходит далеко за пределы рассматриваемых здесь общих проблем грамматической эволюции. Ограничимся поэтому некоторыми замечаниями, которые хотя бы отчасти устранят возможные недоумения читателя по данному поводу. Выше уже отмечалось, что «корневая» модальность имеет по крайней мере косвенную связь с направленностью действия в будущее и его завершённостью. Скажем, наличие в высказывании форм может или должен в корневом значении возможности или необходимости в большинстве случаев (хотя и не всегда) предполагает отнесённость события к будущему и его завершённость: Я могу / должен написать письмо, пойти на работу, построить дом. Если в языке категория вида отсутствует и различие между глагольными формами писать – написать и т. п. грамматически не выражено, то использование модального глагола, как правило, способствует прочтению фразы в целом именно как описывающей завершённое событие в будущем времени, ср. нем. Ich kann / muss einen Briefschreiben / zur Arbeit gehen / ein Haus bauen. Без модального глагола или другого аналогичного ему по функции модального сигнала использование простой или составной временнóй формы базового глагола будет в большинстве случаев двузначным. Таким образом, модальность помимо своей прямой функции имеет скрытограмматический потенциал, проявляющийся в той категориальной сфере, в которой прямые грамматические сигналы в процессе развития языка были утрачены.
