Если принять гипотезу о первичности вида в филогенезе, а сам вид при этом определить в рамках универсально-грамматического подхода предельно обобщённо, то прототипическим категориальным противопоставлением оказывается противопоставление внешней и внутренней перспективы высказывания, а наиболее типичной формой его выражения – грамматическая категория глагольного вида, которая наиболее ёмко и однозначно кодифицирует данную элементарную оппозицию. Все же прочие грамматические категории (времена, наклонения, модальные глаголы, наречия и частицы, артикль, падежи, синтаксические конструкции и проч.) содержат данную функцию лишь скрыто, имплицитно, наряду с теми специфическими функциями, которые они исполняют, так сказать, «на поверхности» грамматической системы. С точки зрения языкового развития, являющейся центральной для нашего настоящего исследования, логично предположить, что именно видовые противопоставления стояли у истоков грамматической системы, а учитывая прямую связь филогенеза с онтогенезом, – что при освоении языка на самом первом этапе ребёнок усваивает именно те грамматические структуры, которые непосредственно отвечают за выражение оппозиции внешней и внутренней перспективы описания событий. Помимо этого, следует предположить, что те языки, которые в процессе своего развития утрачивают грамматическую категорию глагольного вида, образуют новые грамматические формы, несущие в себе – но уже не в явном, а в скрытом виде – следы исконного противопоставления внешней и внутренней перспективы. Именно данный тезис выдвигает в своих работах Э. Лайсс (ср. Leiss 2002: 9–12). Вид в самом широком его понимании образует начальное звено в цепи развития грамматических систем и сообщает всем последующим звеньям свои сущностные признаки. Выше уже приводились примеры того, как может быть описано подобное развитие в онтогенезе и в филогенезе. Оказывается, что каждая вновь возникающая глагольная (а отчасти также именная) категория так или иначе несёт в себе признаки видовой семантики, причём можно с высокой степенью достоверности постулировать возникновение категории времени после вида, а модальности в самом широком смысле – после временнóй отнесённости. Более того, возникновение категории именной детерминированности (артиклевой функции) характерно в первую очередь для языков, утрачивающих грамматический глагольный вид, функция которого отчасти переходит к приименному артиклю (ср. Leiss 2000; 2002), о чём уже упоминалось.
Вернёмся теперь к описанным сильным глаголам германских языков, которые образуют временные формы путём чередования гласных в корне (аблаута). Выше было показано, что именно сильные глаголы восходят к первичным индоевропейским глагольным основам, в которых во всех без исключения исторических грамматиках реконструируется аблаут. Скажем, готский глагол
