Сразу оговоримся, что в задачи данной книги не входит подробное рассмотрение теории глагольного вида, по которой написано огромное число трудов, в том числе фундаментального свойства, и ведётся оживлённая дискуссия практически по всем аспектам данной проблемы. Нас интересует исключительно вопрос о месте видовых противопоставлений в историческом развитии языков в сопоставлении с другими грамматическими категориями, причём не только глагольными, но и отчасти именными. Поэтому ни в коем случае нельзя смешивать принятую здесь общую, универсальную модель развития грамматик самых разных языков с частными системами, содержащими грамматическую категорию глагольного вида, например со славянскими языками и вообще языками, обладающими так называемым Slavic-style aspect (видом славянского типа) (ср. Dahl 1985: 85, Eckhof/Haug 2015: 191). По этой же причине мы сознательно не проводим здесь существенного для исследований иного профиля разграничения между так называемым viewpoint aspect (то есть строго грамматическим видом, свойственным системам типа славянских, ср. рус. делать – сделать) и так называемым lexical aspect (то есть «лексическим видом», или видовой семантикой глаголов, выражающих категориальное противопоставление предельности – непредельности глагольного действия)40 (ср. Comrie 1976, Маслов 1959; 1984, Klein 1994; 1995). Говоря о видовых характеристиках глагола и – шире – высказывания, мы имеем в виду, вслед за Хансом-Вернером Эромсом (ср. Eroms 1997: 16), дихотомическую классификацию обозначаемого события, в которую вполне могут быть включены также противопоставления соответствующих способов действия вне их прямого отнесения к «славянскому видовому шаблону». В целом следует отметить, что с точки зрения универсальной грамматики естественных языков попытки найти некий «идеальный» язык или группу языков, содержащие ту или иную грамматическую категорию, так сказать, в «чистом» виде, чтобы впоследствии измерять ею сходные, но не столь чётко выраженные формы кодификации данной функции в других языках, на поверку зачастую лишь затемняют картину. Так, некоторые типологи, наоборот, считают именно славянский глагольный вид в высшей мере специфическим и, более того, типологически необычным, отклоняющимся от «классического» глагольного вида в тех языках, которые, подобно славянским, регулярно, морфологическими средствами выражают достижение границы события (ср. Bybee/Dahl 1989: 86). Приводятся три основания для такого вывода: (1) относительная независимость «славянского» вида от категории временнóй отнесённости41; (2) деривационный, а не флективный характер кодификации глагольного вида (то есть его формальное выражение прежде всего посредством приставок)42 и (3) тесная взаимосвязь между совершенным видом и лексической категорией предельности, отсутствующая в «классических» языках, обладающих категорией вида (ср. Dahl 1985: 84–85). Здесь снова возникает та же проблема: чем обоснована увязка видовой функции с приведёнными критериями? По нашему мнению, спор о критериях «классического» грамматического вида не может быть разрешён без установления максимально абстрактного интеграла видовой функции, как это сделала, например, Лайсс (ср. Leiss 1992: 47), предложив исходить из оппозиции внутренней и внешней перспективы, из которых говорящий представляет описываемое событие, причём форме кодификации данной базовой функции должна изначально отводиться вторичная, подчинённая роль, а реализация видовой функции должна оцениваться не только (и не столько) на уровне кодификации грамматических форм отдельных слов, сколько на уровне целостного высказывания.
