Индоевропеисты реконструируют праиндоевропейский как язык, в котором, по-видимому, вовсе отсутствовала категория грамматического времени глагола, а первоначально имелась лишь категория вида или, точнее, вида-залога (ср. Stang 1932, Kuryłowicz 1964): противопоставлялось значение актива-презенса (то есть одновременно действительного залога и несовершенного вида) и пассива-перфекта (одновременно страдательного или, скорее, так называемого среднего залога и совершенного вида). Данные синтетические категории выражали, согласно разделяемому здесь подходу к истокам и сути глагольного вида, соответственно, внутреннюю и внешнюю перспективу говорящего. Первоначальной формой кодификации данной базовой оппозиции был, по-видимому, аблаут, чередование гласных в основе глаголов. Если это действительно так, то выстраивается вся цепочка грамматических изменений, которую проходят языки германской группы. В этих последних происходит не просто систематизация аблаута и построение системы формообразования сильных (то есть первичных) глаголов, но и одновременное переосмысление видовых показателей как формантов времени и наклонения. Так, полная ступень в огласовке
Возвращаясь к приведённым данным относительно последовательности освоения форм сильных и слабых глаголов в процессе изучения родного языка ребёнком (на материале английского языка), мы получаем практически безупречную картину конгениальности филогенеза и онтогенеза. Становится понятным (хотя и не так просто объяснимым) парадокс первоначального освоения форм неправильных (сильных) глаголов, образуемых путём аблаута, хотя, казалось бы, регулярная, основанная на системных правилах схема формообразования слабых глаголов должна превалировать. Системные правила, лежащие на поверхности, входят здесь в сложное взаимодействие с на первый взгляд асистемным, идиоматичным типом образования временных форм сильных глаголов, который при ближайшем рассмотрении оказывается регулируемым глубинными, не регистрируемыми на поверхности правилами генерирования, заложенными в самой сердцевине языковой системы и, по всей вероятности, сохраняющими свою действенность путём их активации в нейронных сетях мозга множества поколений носителей языка. Таким образом, мы имеем дело с генетически передаваемым механизмом формообразования, восходящим к древнейшим, исконным моделям. Здесь напрашивается прямая аналогия с описанным выше феноменом ремотивации, в частности, «оживления» мёртвых метафор и метонимий. Хотя наш мозг, в частности, его рефлексивные способности и возможности памяти, по-прежнему малоизучены, одновременное исследование языковых феноменов подобного рода в онтогенезе и филогенезе позволяет произвести столь полную и наглядную реконструкцию исконных и производных от них механизмов функционирования языка и языковых изменений, что можно с уверенностью говорить о наличии у языковедов необычайно эффективного инструментария для самого глубокого изучения человеческого языка. Единственным условием для этого является, впрочем, осознание подлинных задач лингвистической науки, отход от чисто описательного принципа презентации разрозненных языковых фактов (сколь соблазнительным ни казалось бы желание охвата и простой фиксации огромного языкового материала) и переход к «объяснительной» стратегии как при изучении отдельных языков, так и в сопоставительном и историческом аспектах.
