152–153). В древнейших засвидетельствованных греческих рукописях (так называемых памятниках линейного письма Б) микенской эпохи (XIII в. до р. Х.) артикль отсутствовал. Позднее, в гомеровскую эпоху (VIII в. до р. Х.) начинается постепенная грамматикализация указательного местоимения ὁ ‘(э) тот’, ἡ ‘(э)та’, τό ‘(э)то’, так что уже к V в. до р. Х., в аттический период, оно регулярно используется не только как собственно местоимение, но и как определённый артикль (ср. Sternemann 1995: 153). Наконец, язык греческого эллинистического койне, на котором были написаны положенные в основу готского перевода евангельские тексты, содержал определённый артикль как неотъемлемую часть именной системы (ср. Heinrichs 1954: 15–18, Schwyzer 1926: 126, Sternemann 1995: 153).
Поскольку данная книга не предполагает детального рассмотрения конкретных языковых феноменов, но использует их лишь в качестве иллюстративного материала для обоснования выдвигаемых теоретических положений, касающихся причин и механизмов языковых изменений, отсылаем читателей, интересующихся историей германского артикля в контексте языковых контактов, к нашим частным исследованиям, специально посвящённым этому вопросу (ср. Котин 2007; 2011, Kotin 2011b; 2017), а также к разделу о готском «артикле» в книге (Kotin 2012: 212–224). Вкратце выводы исследований об «артиклеподобном» употреблении указательного готского местоимения sa ‘этот’, so ‘эта’, þata ‘это’ показывают, что в готском языке в отличие от греческого артикль как стабильный маркер грамматической функции определённости имени существительного не используется, однако можно считать его статус сопоставимым со статусом указательного местоимения в греческих текстах гомеровской эпохи (VIII в. до р. Х.). Тем не менее Якоб Вакернагель (Wackernagel 1924: 130) и Вольфганг Краузе (Krause 1968: 194–195) говорят о наличии определённого артикля в готском, в то время как Вильгельм Штрайтберг (Streitberg 1920: § 281), Вильгельм Брауне и Эрнст А. Эббингхаус (Braune 1912: 77, Braune/Ebbinghaus 1981: 100–101), а также М. М. Гухман (1998: 106) полагают, что готское указательное местоимение обнаруживает черты определённого артикля лишь в некоторых случаях, а Орельен Соважо (Sauvageot 1929: 5) и Вернер Ходлер (Hodler 1954: 110–112) и вовсе считают готский язык безартиклевым. Такой разброс во мнениях учёных понятен. Сопоставляя статус греческого определённого артикля с функциональной областью готского указательного местоимения, можно найти разные примеры, которые будут свидетельствовать как в пользу тезиса о наличии в готском языке определённого артикля, так и против него. В одних случаях готский переводчик следует за греческим оригиналом, в других переводит «против греческого», опуская указательное местоимение там, где в греческом оно обязательно, в третьих поступает отчасти следуя за оригиналом, отчасти вопреки ему. Если исходить из того, что грамматикализация готского указательного местоимения стала возможной благодаря контакту с греческим языком, то описанная картина не поддаётся логической интерпретации. Скажем, готский язык крайне редко использует указательное местоимение в предложных словосочетаниях, тогда как в греческом оно выступает там – причём в строго артиклевой функции – почти всегда. Греческий язык использует определённый артикль независимо от позиции существительного в предложении и его роли в информационной структуре (сообщение известного – нового), а готский, как правило, учитывает данный фактор. В этой связи следует упомянуть крайне важное наблюдение Элизабет Лайсс (Leiss 2000; 2002: 47–49), что указательное местоимение достаточно регулярно выступает в готском языке в позиции ремы (фокуса) высказывания как маркер, альтернативный глагольному префиксу ga-, выступавшему в роли показателя завершённости глагольного действия (подобно, например, русской приставке с-, со- в глаголах совершенного вида сделать, съесть, сыграть, совершить и т. п.). Лайсс делает из этого вывод о взаимодействии видового показателя глагола (приставка) и показателя определённости имени (артикля), о чём уже говорилось в предшествующем разделе. В греческом языке подобное распределение видовых маркеров глагола и показателей определённости имени отсутствует. Для готского же, как и для других германских языков, это функциональное взаимодействие является определяющим, поскольку постепенная утрата категории глагольного вида получает «компенсацию» в виде артикля для выражения «внешней» перспективы высказывания. Наконец, в готском языке очень часто невозможно установить, является sa ‘этот’, so ‘эта’, þata ‘это’ артиклем или его следует считать указательным местоимением, то есть переводить соответствующие сочетания с артиклем, скажем, sa hundafaþs, не как ‘сотник’, а как ‘этот сотник’ и т. п., тогда как в греческом артиклевый статус является в подавляющем большинстве случаев несомненным.
