Влияние греческого языка на готский, включая (библейские) тексты, которые были по преимуществу его непосредственным источником, через пять с лишним веков практически повторилось в отношении южнославянских языков при христианизации славянских народов и создании церковнославянского языка на базе южнославянских диалектов. Конечно, количество переведённых с греческого на церковнославянский текстов несопоставимо с весьма ограниченным готским корпусом. Кроме всех книг Ветхого и Нового Завета на церковнославянский язык были переведены важнейшие творения Отцов Восточной Церкви (проповеди, катехитические сочинения, богословские трактаты), тексты годового богослужебного круга православной церкви, в том числе литургические, каноны, акафисты, житийная литература и т. д. Создателями церковнославянского алфавита в разных его версиях и первыми переводчиками текстов с греческого на церковнославянский были греки по национальности св. братья Кирилл и Мефодий, именуемые просветителями славян. Досконально изучив язык славян, они, а впоследствии и многие другие греческие миссионеры (в том числе в позднейшее время те из них, что приехали на Русь и занимались переводом и исправлением церковнославянских книг на основе греческого оригинала, как, например, св. Максим Грек), осуществляли перевод с родного языка на иностранный в отличие от готского епископа Вульфилы и его учеников и последователей, которые переводили с иностранного для них греческого на родной, готский. Помимо этих внешних различий можно с уверенностью говорить о непосредственном длительном воздействии греческого языка на славянские (прежде всего южнославянские) языки и диалекты, которое в полном объёме сопоставимо с греко-готскими языковыми контактами. Возникает принципиальный для обсуждаемых здесь теоретических проблем языковых контактов вопрос: если языковое влияние в принципе может вызывать любые изменения, не зависит от особенностей грамматической структуры подвергшегося контакту языка и не может быть ограничено собственными тенденциями его развития, то, сравнивая влияние греческого на готский и на славянские языки, мы должны получить доказательство состоятельности данной гипотезы. Однако мы, напротив, видим кардинальные различия в последствиях этого влияния именно в тех сферах грамматики, которые для языковых изменений, происходивших в рассматриваемых языках, являются центральными. Так, в церковнославянском языке вопреки влиянию греческого не развивается определённый артикль, то есть не происходит грамматикализация указательного местоимения и его функциональное переосмысление из дейктического (указательного) и анафорического маркера в показатель определённости в именной фразе. Интересно, что, например, в болгарском и македонском языках впоследствии автономно возникает постпозитивный (энклитически примыкающий к имени существительному) определённый артикль. Понятно, что воздействие греческого в данном случае если и имело место, то не было решающим, о чём свидетельствует, среди прочего, именно постпозиция артикля к имени и его энклитическое примыкание, показывающие автономность процесса грамматикализации указательного местоимения и его особую, кардинально отличную от препозитивного артикля форму. Возникновение определённого артикля в двух языках южнославянского ареала идёт рука об руку с формированием в них аналитического строя, свёртыванием падежной системы и целым рядом других процессов (ср. Маслов 1971: 181–182, Иванова 2015: 85–87), отчасти типологически параллельных тем, что происходят в германских языках, но опять же ни в коем случае не под их влиянием, особенно невероятным в случае с южнославянским языковым ареалом. Помимо этого, спонтанные процессы грамматикализации именно постпозитивного указательного местоимения в именной группе происходят совершенно независимо от греческого или иного влияния, например, в северо-восточных говорах русского языка. Правда, ряд учёных полагают, что в этом случае постпозитивная частица
