Причина, думается, просто в изоляции ареала тагарской культуры от основного массива культур скифского облика, откуда эта культура изначально получила толчок к развитию в едином с ними клюзе, а потом развивалась по-своему, не испытывая потребности сохранять свой «скифский» облик. В этих условиях постепенно сошел на нет скифский звериный стиль, оказавшийся,‘как это ни удивительно, нетоль уж необходимым на той территории, где имелись его прямые истоки.
К странному выводу мы, однако, пришли: с одной стороны, перед нами один из «центров» сложения скифского искусства (во всяком случае, как мы видели, не во всех областях его распространения имеются источники сложения звериного стиля, а здесь они как раз есть), с другой же — именно здесь проявляются «периферийные» закономерности развитии искусства. Ни с тем, ни с другим наблюдением спорить не хочется. А как же тогда быть с движением «от центров к периферии», тем более что движение такого характера здесь столь же очевидно, как и упомянутые явления? Единственный выход в данной ситуации — предположить, что само распределение ролей «центра» и «периферии» не было постоянным в культурном мире степей. Посмотрим с этой точки зрения на процессы, происходившие в те времена в степи.
Вспомним прежде всего, что мы имеем дело с кочевниками, а для их жизни характерен пульсирующий ритм — специалистам по истории и этнографии кочевников хорошо знакомо чередование периодов интенсивного кочевания и менее подвижной жизни (причины этого многообразны, и здесь не место их исследовать){155}. Взрыв, отметивший появление культур «скифского облика» и начало скифского звериного стиля, должно быть, оказался настолько мощным, что втянул в сферу культурного воздействия кочевых племен и тех, кто на самом деле не был к этому предрасположен (татарские племена занимались полуоседлым яйлажным скотоводством){156}. Захлестнув Хакасско-Минусинскую котловину, волна этого воздействия схлынула и оставила там все, что принесла с собой, а жители этой области распорядились этим наследством по-своему.
Читатель, должно быть удивлен: в начале главы торжественно провозглашается единство скифского звериного стиля «от Дуная до Китая», после чего следуют длинные описания различий искусства отдельных, областей, перемежающиеся попытками найти причины этих различий. Где же единство? И можно ли о нем говорить при такой, казалось бы, пестрой и разнообразной картине? Почему в предыдущей главе пестрота описывалась как пестрота, а здесь подается как единство? Подобные вопросы выглядят вполне закономерно, и на них существует ответ.
Если памятники эпохи сложения скифского звериного стиля объединяли лишь время существования и степная (точнее, степная и смежная с ней) территория, а сам их внешний вид никак не наводил на мысли о связи между ними, то произведения сложившегося скифского искусства мы можем всегда выделить среди любых других изображений животных: они представляют уже единый стиль и все различия между ними — различия исключительно в рамках этого стиля. Вспомним, что в искусстве скифской архаики мы имеем дело с изобразительной системой, распространившейся по всей степи, чего не было раньше. Остается, однако, вопрос: как получилось, что из самых разных по характеру источников сложился звериный стиль, единообразный на такой большой территории?
В науке существует представление о чередовании в истории культуры противоположных по характеру эпох — тех, что отличаются активным диалогом между разными сторонами и тенденциями в культуре, с теми, которым присуще усиление одних тенденций за счет торможения других. Так чередуются эпохи стабилизации и дестабилизации{157}, и, наверное, нашу ситуацию можно, хотя бы отчасти, объяснить таким способом.
