Эрнст потёр лоб и, увидев, что его не собираются перебивать, продолжил гневную тираду, выходя из себя всё сильнее и сильнее:
— Эти самые котята пробрались в оранжерею! Из-за них погибли три кактуса — представляете, Готтфрид! Три моих кактуса! — в его голосе отчётливо проявились истерические нотки. — Ещё несколько мне удалось реанимировать, но они в плачевном состоянии!
Он тяжело вздохнул, уже не обращая внимания на собеседника — Эрнст Шаттерхэнд имел огромное желание наконец выговориться.
— И мои девочки! — припечатал он. — Они нервничают! Они слишком привыкли к тому, что их не оскорбляют хотя бы в этом доме!
Веллер лишь хмыкнул, прошёл в гостиную и сел в кресло, всем своим видом давая понять, что внимательно слушает собеседника.
— Теперь ещё и это! — распалялся Безногий, меряя выверенными шагами огромный холл. — Они все так говорят, словно вправе распоряжаться тем, что на самом деле — моё! Моё, понимаете!
Он бессильно рухнул в кресло, приложив ладонь ко лбу. Веллер продолжал молчать, неспешно закуривая папиросу.
— Я не намерен отдавать мальчишкам бомбу! Слышите? Только через мой труп!
Веллер скривился. “Если продолжит упрямиться, — подумал он, — придётся выполнить его горячее пожелание”. Готтфриду была не нужна такая помеха, как не получившие желаемого Элрики.
— Эрнст, — Веллер примирительно развёл руками, — никто не отнимает ваши наработки. Никто не недооценивает вашу гениальность. Мы просто дадим им подачку, понимаете?
— Вы считаете моё великое изобретение — подачкой?! — Безногий тяжело дышал, глаза его выпучились.
— Да нет же, — Веллер натянуто улыбнулся, из последних сил сдерживаясь, чтобы не выложить аместрийцу как на духу всё, что вертелось в его голове — разумеется, нецензурное. — Я считаю, что вы, как любой гений, способны превзойти самого себя на порядок, а то и не на один! Ваше новое изобретение, ваш “Малыш”, уже куда как удачнее первой пробы пера! Пожертвуйте ею ради того, чтобы вам никто и ничто больше не мешало двигаться дальше, к новым горизонтам!
Готтфриду казалось, что патока, коей он обильно сдабривал свою речь, уже склеила ему зубы, от чего говорить становилось всё сложнее и сложнее. Он боялся, что посмотри он в зеркало, то увидит там пострадавшего от инсульта человека, заново учащегося говорить и владеть мимикой. Но, по счастью, его собеседник ничего не замечал. Веллер уже достаточно изучил Безногого для того, чтобы утверждать подобное — когда дело касалось хрупкого эго изобретателя, он прекращал видеть вокруг хоть что-то, кроме, разумеется, бесконечных надуманных злых намерений в собственный адрес. И сейчас он снова нахмурился, но, похоже, первая горячность уже спала, и теперь Шаттерхэнд судорожно думал, как согласиться на предложение сообщника, но не выказать при этом собственной мягкотелости.
— Нет, — упрямо мотнул головой Безногий. — Не отдам.
— Что ж… — Веллер поднялся, нацепив на лицо одну из самых скорбных мин. — Жаль, Эрнст, очень жаль. Подумайте ещё. Неужели вы готовы променять столь радужные перспективы на, пусть и важнейший, но предмет — туза в нашей с вами игре, прошу заметить! — Готтфрид почувствовал слабину и продолжал методично давить на неё. — У нас ещё есть время в запасе. Пусть его жалкие крохи, но оно есть. Смею напомнить, что выиграл вам целых двадцать лет, организовав интеллектуально-поисковую игру Элрикам, и сделал я это не ради того, чтобы ваше упрямство теперь чинило нам препоны!
— Да где там… — буркнул Шаттерхэнд, чертовски злой на самого себя: он уже был готов вывесить белый флаг и во всём согласиться с Веллером.
— Время, говорите…
— Не недооценивайте мгновения, дружище, — тот покачал головой. — Именно им принадлежит решение, чего вы заслуживаете: бесславия или бессмертия.
Всю свою жизнь Анна Хоффманн врала. Врала всем, кроме Центра. Теперь она врала — разумеется, исключительно во спасение и ради общего блага — и своему мужу, Исааку Хоффманну, тоже разведчику. Но, несмотря на то, что чёткой директивы от Центра на укрывание от разведчика Хоффманна информации о “Манхэттенском проекте” не было и участие его в этой операции было полностью отдано на откуп Анне, она молчала. Потому что прекрасно знала: Исаак со своими идеалами провалит эту операцию к чертям собачьим.
