— Что здесь происходит? — дрожащим голосом начала Гертруда. — Кто эти люди? А если к нам заявятся…
— У вас есть сердечные капли? — невозмутимо спросил Зольф. — Вам бы их принять. А за этих людей не беспокойтесь: всё под контролем.
— Да, Гертруда, у него всё точно под контролем, — Дильс как-то даже протрезвел. — Знаешь, какой он зануда… — он осёкся и посмотрел на Кимбли, но тому, похоже, не было до его слов ни малейшего дела.
— Ладно… — пытаясь собраться, проговорила несчастная Гертруда. — Ладно… Пойду, соберу на стол.
Энви переминался с ноги на ногу, нетерпеливо ожидая, когда же сможет вступить в диалог с теми, по кому он так самозабвенно скучал.
— Пошли, поможем, — Ласт потянула Зольфа за рукав и призывно улыбнулась Дильсу, который даже потряс головой, чтобы убедиться, что ему не привиделось.
— Пусть они, наконец, поговорят, — шепнула она на ухо Зольфу, когда Клаус скрылся в дверях кухни.
— С каких пор ты стала сентиментальна? — усмехнулся он, обнимая её за плечи: со стороны могло показаться, что супруги застыли в коридоре, чтобы одарить друг друга мимолётной лаской.
— Двадцать лет женаты, ты посмотри, а! — хмыкнул Дильс, указывая сестре на отставшую пару. — А всё туда же…
— Прекрати, — строго одёрнула его Гертруда, накрывая на стол. — Сразу видно — крепкая семья, приличные люди, между прочим! Не то что ты, оболтус…
========== Глава 25: Inter os atque offam multa intervenire potest/Между куском еды и ртом много чего может случиться ==========
Ich bin die Stille, die dich quält.
Das kalte Leid, das dich beseelt.
Die Wahrheit, der du dich nicht stellst.
Das Netz aus Glas, durch das du fällst.
Ich bin der Spiegel deiner Seele.
Der Glanz, der dich entstellt.
Kein Wunsch, der in Erfüllung geht.
Das Ende deiner Welt.
Eisbrecher “Böser Traum”.
— Ноа! Какое счастье, что ты здесь! — Альфонс приобнял цыганку, заглядывая ей в лицо.
— Что они с тобой там делали? — нахмурился Эд. — А ты тоже хорош! — напустился он на Энви. — Знал, где она — и молчал!
— Эд, — Ал укоризненно посмотрел на брата. — Мы ещё ничего толком не знаем — рано делать выводы!
— Ну так пусть расскажет! — не унимался Эдвард.
Ноа обняла себя за плечи, не прекращая дрожать, и устало прикрыла глаза.
— Устала же в комоде ехать, — спохватился Ал. — Ложись, поспи, — он торопливо помог Ноа лечь и заботливо укутал её в отсыревший плед. — Пойдёмте, поговорим пока, — он кивнул на дверь в углу гостиной, что вела в маленькую комнатушку.
Когда Элрики и Энви ушли, Ноа бездумно принялась смотреть в потолок. Сон не шёл. Ей по-прежнему казалось, что вот-вот тишину разорвёт настойчивый стук в дверь, а потом к ней войдёт очередное похотливое животное, неясно по какому недоразумению вообще именующееся человеком. И всё начнётся с самого начала, круг замкнётся, змей пожрёт свой хвост — и она опять не сможет понять, где кончается она, а где начинаются они. Ноа научилась в этих всполохах грязи и боли вычленять их эмоции и ощущения, получать их извращённое удовольствие; и это больше не пугало её, как тогда, в первый раз, с Кёнигом. Но когда это прекращалось, всё её существо было вынуждено вновь проходить через все внутренние метаморфозы, восстанавливать собственную структуру по кирпичику, заново выстраивать разрушенную изнутри картину мира. И картина эта миг за мигом, час за часом, день за днём пополнялась новыми и новыми врагами.
Сейчас же… Можно было верить, что всё сложится иначе. Что она снова среди друзей, а единственному в этом доме врагу они не дадут её в обиду. Хотя к красавице-Ласт Ноа испытывала теперь нечто вовсе необъяснимое: эта женщина зачем-то угрожала ей, хотя в итоге не сделала ничего плохого. Ноа не хотелось видеть в ней врага, но однозначно относить к друзьям тоже больше не получалось. Это выводило из равновесия: за это время — целую вечность! — она привыкла к тому, что мир — прост, и внесение подобных полутонов нарушало хрупкий баланс.
Зато здесь был Эдвард. Эдвард представлялся ей поддержкой, опорой, незыблемой скалой, которая способна укрыть от любого ненастья. После всего пережитого Ноа могла уверенно сказать одно — она любила Эдварда Элрика, всей истерзанной душой, каждой частичкой себя и бог весть кого ещё, так повлиявшего на неё за это время. Но при этом она отчётливо понимала, что вряд ли когда-либо дождётся взаимности. В глазах её, сухих и болезненно горячих, не осталось слёз, которые хотелось выплакать отчаянно, в голос. Она вновь обняла себя за плечи и принялась укачивать, как младенца, напевая старую цыганскую колыбельную; а после, под доносящееся из кухни и комнатушки эхо голосов, провалилась в вязкий, неспокойный сон. И в этом сне кто-то горячим шёпотом звал её по имени, тянул к ней многочисленные чёрные ручонки и неистово хохотал.
