Дни тянулись медленно, погода за окном словно вторила тягомотному чувству ожидания: небо тяжело нависало прямо над головами; шли дожди, временами сменявшиеся мокрым снегом; стоял туман. Гертруда перевела все запасы сердечных капель и была столь же мрачна и сера, словно низкий небосвод. Вроде бы удовлетворившись объяснением Ласт о том, что Глаттони — это особенный эксперимент их лаборатории, который вышестоящие чины поручили переправить подальше от неумолимо надвигающейся линии фронта — тайно, разумеется — Гертруда Дильс лишь поджала бескровные губы и покачала головой. Но оснований не верить фрау Кимблер у неё не было.
Клаус Дильс отбыл в Аушвиц, по поводу чего все гости Гертруды, кроме Ноа и Глаттони, беспокойно переглядывались и уповали на то, что даже если Клаус проболтается, то их уже здесь не будет. Братьев Элриков при этом весьма интересовала судьба обоих Дильсов; остальные, казалось, вообще не беспокоились о чужих жизнях.
Кимбли и Ласт общались с братьями постольку-поскольку, особенно не задавали вопросов и не распространялись о себе. Альфонс, впрочем, в один из вечеров высказал брату предположение о том, что Кимбли чем-то, похоже, серьёзно обеспокоен — уж очень нехарактерным казалось его нежелание вести философские диспуты и рассуждать о будущем мира, но Эд только отмахнулся, сославшись на то, что у них хватает и своих проблем.
А проблем и правда хватало. Во-первых, они так и не нашли то, что искали. А это означало, что на возвращение в Аместрис, даже если будет такая возможность, они не имели ни малейшего морального права. Во-вторых, их тревожило состояние Ноа. Было слишком похоже, что она попросту сошла с ума.
И это письмо. Чем ближе подступало девятое декабря, тем более обеспокоенными выглядели все. Пока однажды Энви в привычной ему наглой манере не заявился в комнатушку, где ютились Элрики, посреди ночи.
— Отец назначил день, — выдохнул гомункул, растянув губы в улыбке и взъерошив волосы тонкими жилистыми руками. — И место. Через четыре дня, девятого. В Бреслау. В церкви. Решил вот вам сообщить, чтобы не мешались. Иначе хрен вам, а не возвращение домой!
Братья переглянулись.
— И ты молчал… — ахнул Эд.
— А тебя это не касается, фасолина, — огрызнулся Энви. — А то сейчас опять разведешь бурную деятельность и всё испортишь!
— Выходит, мы снова ценные жертвы, — поджал губы Ал. — Смотри, брат — нас двое. В прошлый раз ему понадобилось пятеро…
— Пятеро алхимиков? — Эдвард задумался. — Если за двадцать лет ничего не поменялось, то как раз: ты, я, Кимбли… А еще Макдугал и этот псих в инвалидном кресле, если они ещё живы. Только неувязка — ты что-нибудь слышал о том, чтобы Багровый или Ледяной нарушали Табу?
Энви внимательно наблюдал за братьями. Он уже начал жалеть, что сообщил им об Обещанном дне — пусть этот мир не был так уж благосклонен к поискам Элриков, отнять того, что соображают они отменно, он не мог.
— Ты уверен, что у Отца нет ещё кого-то на примете? — усомнился Ал. — Мы же не знаем, кто ещё мог попасть сюда.
— Энви, — Эдвард резко повернулся в сторону гомункула, — ну-ка выкладывай всё о планах твоего сбрендившего старикашки!
Тот только фыркнул, подбоченившись:
— Что это тебе выкладывать-то?
— Или ваш Отец не настолько ещё сбрендил, чтобы хранить все яйца в одной корзине? — тон Эдварда сделался непомерно ядовитым. — И ты попросту не знаешь ничего о его планах?
Энви насупился. Он прекрасно понимал, что его провоцируют, однако обида на весь мир: на Элриков за эту провокацию и недоверие; на Отца — за то, что тот и правда, скорее всего, имел запасные варианты и не счёл нужным посвятить в них своего, несомненно, самого лучшего сына; и на Ласт — за компанию — пересилили доводы разума.
— Знаю я всё! — взъярился Энви. — Вас действительно пятеро! Только вот Кимбли и Макдугала он всё равно заставит открыть Врата!
Братья переглянулись. В их памяти отчётливо всплыл момент, как Отец со своими приспешниками не оставили выбора Рою Мустангу. И как лицемерная тварь по имени Истина всё равно взяла с Огненного алхимика страшную плату.
Внезапно лицо Эдварда озарила широкая искренняя улыбка, и он рассмеялся, немного по-детски, хихикая и хватаясь за живот.
— Вот он обломается! — веселился Эд. — Он-то не знает… что я… — он захлёбывался смехом, который всё больше походил на исступлённое истерическое веселье человека, доведённого до отчаяния. — Больше не годен на роль жертвы!
Он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони и продолжил:
— Я же… отдал Врата… алхимию…
