Над красной площадью с башнями и стенами красного кирпича, слегка поддаваясь дуновению ветра, реет привязанный красный аэростат. На его боку красуется красная пятиконечная звезда; атмосфера красного праздника переполняет всю площадь, заливая её таким ярким, красным восторгом. Небо заливает красным, словно кто-то пролил краску-кровь щедро, расточительно. Красный перецветает в багровый всполохами, фейерверками, пока всё-всё не покрывается им, а после — превращается в вязкое коричневое месиво. И если приглядеться — это словно армия коричневой саранчи, только вместо хитиновых панцирей — блестящие каски. И цвет этот всё углубляется, пока не теряет свою самость, не становится ничем и всем — абсолютной чернотой…
Исаак знал, что делать. Лишь бы крупиц той силы, того жалкого отзвука хватило… Он было дёрнулся к кругу, как его остановил громкий вопль:
— Не смей! Не делай этого, ты всё равно не вернёшь её!
Эдвард рвался из альфонсовой железной хватки, его медовые глаза блестели от гнева и от слёз. Кимбли проследил за направлением выстрела — похоже, где-то рядом засел снайпер, он-то и снял возлюбленную Исаака через чудовищные дырки в крыше. Макдугал не верил происходящему — казалось, он вот-вот проснётся и все встанет на круги своя: работа, задания от Центра, усталые глаза Анны, лучащиеся таким родным теплом… Ноа продолжала петь. Рас, прищурив глаза, курил трубку и с сожалением глядел в остекленевшие глаза разведчицы.
— Ви опять павтаритэ эту дасадную ашипку? — он смотрел пронзительным взором фиолетовых глаз на подскочившего к нему Исаака. — Ищё адын шаг — и ви пагибнэте, — Рас поджал губы. — Здэсь всюду снайпэры.
Макдугал сжал кулаки. Бороться с марионеткой распятого — не самая лучшая идея, но как уничтожить это исчадие ада? Он беспомощно огляделся. Всё его существо кричало о том, что нужно лишь поддаться искушению, что это так просто — положить ладони на круг и инициировать преобразование, и Анна поднимет безжизненно лежащую на дощатом полу голову и вновь рассмеётся таким родным смехом…
— Ищешь мою смерть? — растягивая слова, издевательски вопросил Христос. — Не найдёшь. Зато можешь вернуть свою девку, если она тебе, конечно, не безразлична. Ну или поищем другой объект для преобразования — рядом целый взвод советских солдат. Или ты допустишь их массовое уничтожение?
— Зольф, надо что-то предпринять, — прошептала Ласт ему на ухо.
Тот в ответ лишь скрестил руки на груди и усмехнулся:
— Подожди. Я хочу знать, чем это кончится. Кто на этот раз окажется сильнее.
— Ты ещё не понял? — она вскипела. — Ты следующий!
Зольф тяжело вздохнул — чтобы не понять этого, надо было быть клиническим идиотом. Но повлиять на ситуацию он пока не мог, и всё, что ему оставалось, — ждать.
— Ну так ты будешь воскрешать эту старуху? Или надо ещё кого-то отправить к праотцам? — казалось, распятый окончательно потерял терпение.
Стоя на краю круга, Исаак опять почувствовал такое родное и забытое ощущение, словно повсюду текли потоки алхимической энергии — уже не эхом или отзвуком, а вполне осязаемые. Он решился на отчаянный шаг. В два прыжка Ледяной алхимик подлетел к кресту, но не успел он протянуть руку к распятому Мессии, как с искажённым лицом стал заваливаться навзничь. Ноа отчаянно, по-животному закричала, хватая себя за тёмные так и не поседевшие волосы.
Боль исчезла. Ни дуновения ветра, ни звука — ничего и никого. Лишь белое марево — то ли густое, то ли прозрачное, не разобрать. Он больше не ощущал ничего, он точно плыл — невесомый, бестелесный — навстречу ничему.
— Что ж… — проговорил Белый человек, в одночасье материализовавшийся из ниоткуда, сливавшийся со всем и ничем, окружавшим его. — Исаак Макдугал. Ледяной алхимик. Исаак Хоффман, разведчик Советов. Ты заслужил покой. И вечную память в обоих мирах, герой. Пойдём.
Ледяной снова огляделся — всё по-прежнему было белым-бело, и лишь перед ним стояли Врата, словно высеченные изо льда. Он нахмурился, печально кивнул и молча протянул руку к силуэту…
Мёртвые глаза Ледяного алхимика безучастно смотрели в обветшалый потолок.
Гомункулы переглянулись — одной ценной жертвы не стало.
— Жаль, — бесцветно проговорил Христос. — Теперь придётся пробовать почти гарантированно провальную стратегию. Вот ты, девочка… — голос стал тише и вместо церквушки зазвучал у Ноа в голове…
— …Ты, несчастная, положившая жизнь на алтарь безответной любви женщина, так и не принесшая плодов, не соединившаяся с любимым, а отныне — бесповоротно запятнанная. Ты, попытавшаяся познать сладострастие с тем, кто искренне любил тебя, но от того ещё более грязная. Не удержавшая верности. Не сохранившая чести.
