Ноа вздрогнула, по щекам её покатились слёзы — слова Христа поразили её в самое сердце, воспитанное в традициях родного народа. Она — жалкая пыль, пустоцвет; испачканная и обесчещенная; не имевшая права топтать дощатый пол церкви чуждого ей бога; скитавшаяся двадцать лет бок о бок с любимым, но так и не познавшая его — цеплялась за остатки истерзанного рассудка и горько плакала. Она, бесчестно попытавшаяся воспользоваться любовью Чунты, но оттолкнувшая его; та, кто больше не имела ни малейшего права вернуться — после всего того, что с ней произошло…
— Знаешь ли ты, что можешь помочь им? Им, кого убили шальные пули, смотри — перед тобой мужчина и женщина, павшие бесславной смертью во цвете лет. Раз уж не довелось тебе принести жизнь в этот мир тем путём, коим велели боги, так помоги им! И, узрев твою силу и благодать, тот, кого ты на самом деле хочешь, переменится к тебе. И даже простит твою измену.
Ноа не слышала больше ничего, кроме голоса, нашёптывающего ей на ухо решение всех проблем. И это решение пришло само собой. Казалось, оно уже жило в ней, с самого начала было вписано в её структуру — и все её существование оправдывала некая высшая цель. Цель эта теперь обозначилась и светила ярко, словно путеводная звезда над горизонтом. Ноа посмотрела на свои узкие ладони, подошла к кругу и положила на него руки. Вспышка ослепила всех, такая родная, забытая…
Эд и Ал застыли. У Кимбли сжалось сердце. Алхимия была всего в одном шаге — стоило лишь протянуть руки…
— Ноа! Ноа, нет… — Эдвард упал на колени, Альфонс метнулся к Ноа и приподнял её за худое плечо — поздно… Чёрные ладони, змеями выползшие из дыр в дощатом полу, поглотили тело цыганки. Ал неверяще смотрел на собственные руки — он беспомощно хватал лишь воздух.
— Женщина, — протянул голос, исходящий от Белой девушки. — Чего ради ты сделала это? Ты хочешь нести жизнь, не понимая, что одна в тебе уже есть?
Ноа впервые за последнее время ощутила, что разум её чист и незамутнён. Теперь все было понятно: она обладала всей мудростью мира, с самого начала — даже не собственной жизни, но самих времен. Она всегда была частью мировой структуры, а та, в свою очередь, была вписана в нее, в ее разум, душу и самую суть. Но одно оставалось непонятным — какая такая жизнь?
— Пожертвуешь этой искрой, зачатой в единении вселенных? Искрой, вместе с тобой вопреки всему пережившей невероятный ад? Или даже это слишком просто?
Ноа замотала головой — всей её истерзанной сущности претила мысль об уничтожении того, кто был не виновен в том, благодаря чему мог появиться на свет, не был виновен в ее преступлении, ее вероломности.
— Нет, это и правда слишком просто, — рассмеялась Белая девушка. — Ребёнок останется при тебе. Как живое напоминание о твоем предательстве. Как бремя. Твои способности уникальны, девочка моя. Однако… — она мелодично рассмеялась. — Какая ирония — знать обо всех всё и не мочь никому ничего поведать… Никогда не рассказать ни о чём собственному ребёнку… Не спеть колыбельной… Иди… Твоя смелость однажды будет вознаграждена, но только не тем, чего ты ожидаешь…
Ноа появилась около круга так же внезапно, как исчезла. Она взглянула в глаза Ала полуосмысленным взглядом и беззвучно рассмеялась.
— Что ты видела?! Что ты там видела?! — Ал кусал губы, боясь услышать ответ.
Она открывала рот беззвучно, как пойманная рыба. Широко распахнулись тёмные глаза, исказившиеся болью непонимания.
— Ноа, пожалуйста, не молчи! — Альфонс заглядывал в бездонные глаза. — Скажи хоть слово!
— Речь… Он отнял у неё речь… — Эдвард сжал кулаки. Как же ему надоел произвол этой твари, что звалась Истиной!
Ноа изумленно смотрела на так и оставшихся безжизненно лежать Исаака и Анну. По её щекам побежали горячие слезы.
— Прекрасно, хотя и слишком долго. Остался один. Цепной пёс Похоти на драгоценном поводке, — лицо статуи было скорбным, что так диссонировало с почти весёлым тоном голоса.
Ласт вздрогнула, как от удара. Энви подался вперёд, но тут же осёкся.
— Я проголодался, — жалобно заявил Глаттони.
— Съешь этих, — мрачно подал голос Слосс, тыкая на трупы.
— Мне Ласт запрещает, они часто заразные, — заныл толстяк. — А я кушать хочу.
Наблюдавший за сценой Веллер скривился. Мало того, что этот кретин страшно раздражал его одним своим видом, так он ещё и был уверен, что Кимбли протянет время до последнего.
— Ласт, дочь моя, отчего ты не решила этот вопрос? Ты стала слишком… человечной… — в голосе Христа слышалось явное разочарование. — Неужели ты настолько привязалась к нему?
— Нет, Отец… — тихо проговорила она и замялась, отведя взгляд.
Кимбли сощурил ледяные глаза.
— Жаль. Ты была моей единственной дочерью.
