С тех пор наше с Валерией Викторовной общение стало более тесным. Дистанция между нами, как и раньше, сохранялась, но теперь я бывал у нее не только по выходным и праздникам, а намного чаще. Мы виделись чуть ли не каждый день. Я ожидал ее после занятий, мы гуляли, я ее провожал, и, как правило, дело не обходилось без чашки чая. Но мне очень редко удавалось улучить хоть минутку и остаться с ней наедине. Каждый раз кто-то находился рядом. Дома всегда был Артем, и частенько захаживали гости — коллеги, ученики, аспиранты. Когда мы все же оставались одни, это было, как правило, какое-нибудь общественное место, а значит, ухаживать надо было так, чтобы этого не было заметно. Своему окружению Валерия Викторовна представляла меня как своего ученика, добавляя при этом, что я самый талантливый из всех. Конечно же, я отдавал себе отчет в том, что это утверждение не имеет ничего общего с правдой. От всех остальных я отличался не столько своим талантом, сколько своим страстным влечением. Я был ее тайным поклонником, которому благоволили и которого выдавали за лучшего ученика. Но Валерии Викторовне наша дружба нравилась, она давала мне это понять. Во что-то большее она пока не переходила, но я ловил то мимолетные взгляды, то прикосновения, то улыбку. Даже когда она была занята другими, я чувствовал, что она ощущает мое присутствие, каждый раз подавая мне какой-нибудь знак. Между нами существовала связь, которая выдерживала все нормы приличия настолько, что о ней никто не догадывался, по крайней мере, мне так казалось. Никто, кроме Люси. Она находилась рядом с нами чаще всех и не могла не улавливать флирт даже в самых невинных разговорах. Думала ли она, что мы спим вместе? Наверное, думала. Ибо всем своим видом она намекала, что догадывается о чем-то таком…
Как-то за чашкой кофе в одном из наших любимых кафе Валерия Викторовна открыто заговорила со мной о сексе. Тему наших разговоров всегда задавала она, и, даже если мне не хотелось продолжать, всегда побеждала ее настойчивость. Она так или иначе провоцировала меня на дискуссию, которая частенько упиралась в мое сопротивление, в результате возникал спор. И чем эмоциональнее я реагировал, тем большее удовольствие доставлял Валерии Викторовне.
Она начала с чувственной природы любого рода привязанности. Мы не виделись несколько дней, я по ней успел соскучиться, и она сегодня казалась мне особенно привлекательной. Поэтому я не стал противиться и слушал, заранее понимая, что грядет очередная провокация. То, что я испытывал к ней половое влечение, сомнений не вызывало. И было бы глупо с моей стороны не доверять своему телу. Свое желание я вовсе не стремился подавлять. Мне было вполне комфортно знать о нем и в нем пребывать. Но я еще не научился называть вещи своими именами, у меня не было такой потребности. Но именно этого требовала от меня Валерия Викторовна. Она прямо-таки вознамерилась от меня этого добиться. На отношения «на равных» я в данном случае не претендовал, к равенству не стремился. Мне нравилась моя страсть и все, что с ней связано, преграды в том числе. Любым формам я все же предпочитал романтические проявления своих чувств. Я выражал их, как умел, как получалось. Или думал, что выражаю, ибо многое происходило исключительно у меня в голове. Я никогда не воображал и не представлял сам половой акт. Да, мне снились сны, и они были эротичны. Но, как правило, я мечтал о поцелуе, думал, как удивить или обрадовать, как вызвать на лице женщины улыбку. Бывали дни и вечера, когда волна нежности и желания захлестывала меня, таких дней становилось все больше, и с некоторых пор таким стал каждый мой день. Когда я представлял поцелуй, действие происходило медленно, с замиранием сердца. Такую сцену я мог прокручивать в голове множество раз. При этом я вспоминал и лелеял взгляд, улыбку, слова, прикосновения. Пожалуй, самым эротичным в моем воображении был момент, когда женщина перед поцелуем отводит голову чуть назад и в сторону.
Именно это я часто представлял в связи с г-жой Мариной. И чем сильнее мое сердце выпрыгивало из груди, тем больше мне это нравилось. Мне нравилось сгорать от желания. Я был болен своей страстью и не хотел выздоравливать.
В Братстве пылкость и темперамент эротического характера осуждались. Для старших учеников существовал способ борьбы с таким «недугом». Помимо аскетического образа жизни и умеренности во всем, существовало предписание или «график» воздержания. Более подробно об этом Аня должна была еще выведать у Виталика. Пока что мы только знали, что в этом графике по пунктам расписано, что нужно делать и как. И каждый старший ученик должен был отмечать в соответствующей графе, что выполнено, а что нет. А в конце каждой недели по этому поводу проводилось собрание и беседа с учителем.
