После ссоры между Аней и Виталиком, когда на исповеди он выложил Форту все подробности их с Аней связи, отношения между ними стали натянутыми. Виталик так ничего и не понял. Он продолжал все рассказывать своему учителю и признавался в этом Ане. У нас даже появилась для него кличка — «побитая собака», потому что в последнее время он все чаще и чаще напоминал именно побитого пса. Аня пыталась с ним договориться. Брала с него честное слово, угрожала порвать с ним, даже прогоняла, но каждый раз все повторялось, он делал это снова и снова. И каждый раз он признавался ей в этом с грустными глазами, «поджав хвост». Бывало, на какое-то время он пропадал, потом снова появлялся, клялся Ане в вечной любви, стоял у нее под окнами. В конце концов ей становилось его жалко, она его прощала, и тогда они пытались наверстать упущенное. К их постоянным ссорам и примирениям я уже привык. Из побитой собаки Виталик вдруг превращался в страстного, на все готового любовника, и эти их отношения меня успокаивали в том смысле, что они совершенно выходили за рамки диктуемой Братством умеренности. Передо мной была самая обычная влюбленная пара. И пока в них бушевала страсть, они были неподвластны Братству.
Своими призывами к активной борьбе с недостатками Братство повлияло и на меня. Я старался победить некоторые свои вредные привычки, например, лень. Но бороться со страстью я категорически отказывался. Мне казалось, что именно в ней и заключается жизнь. Валерия Викторовна так и говорила — страсть это сама жизнь. И в этом я был с ней согласен. Она не только не пыталась тушить огонь во мне, она его всячески разжигала. Но как замену половому акту она предлагала сублимацию. Я страшно на нее за это злился до тех пор, пока не понял, что и сама она пользуется тем же методом. Писателю необходима страсть, именно ее он и изливает на бумагу. Сексуальную энергию, которую она получала от меня, она использовала в своей работе.
— Можно с кем-нибудь просто переспать, и все удовольствие будет продолжаться три минуты в лучшем случае, а можно растянуть его на века, написав роман. Так что ты выбираешь, Саша? — в этот момент под столом я почувствовал, как острый носок ее туфель прошелся по штанине от голени к щиколотке. Не успел я опомниться, как ее ладонь сверху легла на мою руку. В полной растерянности я поднял на нее глаза. В подобные моменты я привык видеть на ее лице либо улыбку, либо ухмылку, но на этот раз не было ни того, ни другого. Отняв свою руку, она откинулась на спинку стула.
— Я предлагаю тебе со мной работать. Не хочешь писать роман, не нужно, мы это пока отложим, на какое-то время, а то выйдет так, что я тебя заставила. Мне бы этого не хотелось. А вот своим аспирантом я тебя взяла бы.
Только я хотел сказать, что у меня нет темы, что я даже приблизительно не представляю, что писать и как это все вообще делается, как она успокоила меня, видимо, заметив мою растерянность.
— Я тебя знаю, Саша. Возможно, ты мой самый талантливый ученик. Ты читаешь нужные книги. И знаю, знаю, уже много раз слышала — у тебя есть работа, которая обеспечит твое материальное благополучие, для души у тебя есть Братство, но тогда у меня только один вопрос — почему ты пришел ко мне?
У меня всегда на все был ответ, но впервые я не знал, что сказать. Я мог бы объяснить, что совершенно не обязательно работать вместе, чтобы быть вместе. Все люди разные, они могут работать в разных местах, иметь разные профессии, это нормально. Но она зачем-то хотела изменить мою жизнь. И если я и был готов к переменам, то не к таким основательным. Я чувствовал, то, что мне сейчас было предложено, не мое. Я не был ее лучшим учеником, но даже не в этом дело. Чтобы быть с Мариной Мирославовной, я должен быть в Братстве, если с Валерией Викторовной, то стать писателем и аспирантом. Будучи тем, кто я есть, я не мог быть ни с одной из них. И если выбирать между Братством и Институтом литературы, то умом я больше тянулся ко второму, а душой — к первому.
Я понимал, что вслед за отказом последует обида и я снова не смогу видеться с ней некоторое время. Мне бы этого очень не хотелось. Но Валерия Викторовна и не ждала от меня молниеносного согласия, сказала, что примет любое мое решение, и попросила просто об этом подумать. После чего резко сменила тему и вдруг спросила об Ане. Она спрашивала о ней и раньше, но каждый раз я обрывал этот разговор. Я ни с кем не собирался обсуждать своих друзей. Я тесно общался с Аней, у меня было связано с ней очень многое. Но, в отличие от Виталика, я никого не собирался в это посвящать. Аня была моей первой девушкой и близким другом, и связь, которая установилась между нами однажды, не потерпела бы ничьего вмешательства. Любую попытку разбирать и анализировать наши с ней отношения я пресекал на корню. И каждый раз это заканчивалось ссорой, коих в последнее время становилось все больше и больше.
