…Кораблёв чтение беллетристики полагал пустой тратой времени. Сам он читал только то, что могло принести практическую пользу. Изменения в законодательстве, специальную юридическую литературу, судебную практику, ведомственные приказы и тому подобное. Требовал их знание от подчинённых.
Писательство Маштакова он считал попыткой завуалировать руины жизни. Мишка по своей дури потерял семью, работу и уважение в обществе. Скатился до запойного пьянства, бродяжничества и судимости за неуплату алиментов.
Невзначай ему удалось приподняться за счет своих книжек. Удивительно, но какой-то чудак сподобился финансировать их издание. Кораблёв был уверен — случайный взлёт продлится недолго. Осуждал он и способ, к которому прибегнул Маштаков для обуздания алкоголизации. Все эти кодировки заканчиваются одинаково печально.
Экземпляр книги для Коваленко сыскался. Маштаков надписал его на форзаце и передал Кораблёву.
— Мало пишу рукой, почерк стал куриный, — повинился.
Действительно, от былой каллиграфии осталось одно воспоминание. Корявые пляшущие краковяк буковки придали словам неуклюжий вид. Строчки изогнулись гусеницами.
«Виктор Петрович, надеюсь, моя самодеятельность прощена. Она была необходима. С уважением, автор».
— Он поймёт, — упредил Маштаков напрашивающийся вопрос.[100]
И машинально потер пальцем морщеную круглую блямбочку пониже кадыка.
По общему мнению, авторитетно поддержанному ветеранами боевых действий, то был след пулевого ранения. Маштаков, когда его спрашивали, со злостью отвечал, что шрам на шее оставлен фурункулом.
«Сколько раз можно одно и то же талдычить?! Надоели, это самое, хуже грыжи!»
— Курить не бросил? — чужая территория обязывала Кораблёва спрашивать разрешения.
— Лишить себя всех удовольствий сродни мазохизму. Пойдём на лоджию.
Упавшая на землю тьма лишала возможности полюбоваться видом на осенний лес с высоты шестнадцатого этажа.
Поговорили про реформу следствия. Успевший за час изголодаться по никотину Кораблёв, прожорливо затягиваясь «винстоном», сообщил главное. Он не скрывал гордости и, надо признать, повод ходить гоголем имел законный. У каждого нового начинания бывает только один первый руководитель, его помнят долго.
Маштаков сдержанно поздравил. Сначала он притворялся, будто тема ему малоинтересна, он, дескать, давно отошел от правоохранительной кухни. Но природная любознательность взяла верх. Из уточняющих вопросов стало ясно, что за становлением СК он следит, знает фамилию, имя, отчество председателя и даже его жизненные вехи.
— Начинал как комсомольский функционер, — ухмыльнулся криво. — Пфф!
Кораблёв, разумеется, помнил негативное отношение Маштакова к упомянутой категории людей.
— Много кто через эту школу прошёл. Такое было время, — свою позицию обозначил твёрдо, но без диктата.
Маштаков промолчал, презрительной миной демонстрируя, что остаётся при своем мнении.
— Закрывай окошко! Холодрыга! — выходя на лоджию, Кораблёв не удосужился попросить у хозяина тапочки и теперь приплясывал на стылой цементной стяжке.
Продрог, как цуцик, зато барометр настроения показывал «ясно». Причина объяснялась просто — Кораблёв осознал, что все его подозрения — чушь и дичь.
«Кто — маньяк? Миха? Да ни в жизнь!»
И тут его взор споткнулся о жестяной подносик, расписанный под хохлому. Поднос лежал на подоконнике. На красных и чёрных листьях, ягодках и цветочках, стильно выстланных по золоту, коричневела женская заколка для волос.
— О! Тётеньки всё-таки сюда заходят, — Кораблёв хохотнул чисто по инерции, беззаботно, чтобы в следующий миг оцепенеть.
Фотографию точно такого же, ну или очень похожего пластикового «крабика», которому грош цена в базарный день, он видел сегодня в уголовном деле о нераскрытом изнасиловании.
Эпизод датировался маем текущего года. Потерпевшей по нему проходила Певчих Елена, тридцати трёх лет, не работающая, разведённая, имеющая на иждивении малолетнюю дочь. Певчих собирала сморчки в лесопосадке на выезде из города. В протоколе место нападения было привязано к сто восьмому километру Горьковской железной дороги.
Деляга Каблуков обязал женщину поискать дома фотку, на которой присутствовала бы пропавшая в процессе борьбы заколка. Наудачу нужный снимок, притом цветной, нашёлся, Гена отнёс его в ЭКО, где изображение аксессуара вычленили по правилам детальной съемки и увеличили.
…На шуточку про тётенек Маштаков не отреагировал, в контексте это показалось неестественным.
Мысли в голове Кораблёва застряли, забуксовали, а потом понеслись бешеной каруселью.
Как же так?! Как так-то?! Не бывает, не бывает таких совпадений! Получается, что…
Двумя пальцами он зацепил в барсетке мобильник и потянул его наружу. Хотел незаметно сфоткать потенциальный вещдок, но ладонь от волнения взмокла, телефон из неё выскользнул и плюхнулся обратно в сумочку.
Манипуляция не укрылась от глаз Маштакова. Пришлось Кораблёву делать вид, будто он смотрит время.
— Половина десятого всего. Я думал — позже. Темнотища-то какая на улице.
Его слова, похоже, были расценены, как намерение посидеть ещё.