— Своя есть, — упрямство, проявленное Маштаковым, заслуживало лучшего применения, он понимал это, но перебороть себя не мог.
Удостоверить факт производства следственного действия предстояло парочке пенсионеров. Кого ещё мог отловить участковый по месту жительства в восемь утра пятницы?
Пожилую женщину с первого этажа Маштаков знал, они не только здоровались при встрече, но иногда также обсуждали животрепещущие темы роста коммуналки и обустройства придомовой территории. Клавдия Егоровна подкармливала бездомных кошек, сердобольно приговаривая: «Мне их, сироток, жалко». Продуманка-дочь повесила на неё контроль за масштабным евроремонтом в купленной для своего семейства квартире. По выходным дочурка наведывалась на красной «мазде» с инспекторской проверкой.
Вторым понятым был сосед снизу — тщедушный колченогий дедок. Сизым губчатым носом, лохматыми бакенбардами и суетливыми манерами он напоминал одного из персонажей Чарльза Диккенса. Всякий раз, сталкиваясь с ним возле лифта, Маштаков зарекался если не перечитать, то хотя бы пролистать «Записки Пиквикского клуба», чтобы вычислить наконец литературного двойника забавного соседа.
Каблуков накоротке растолковал понятым суть их миссии. Вторя тезисам блюстителя закона, Клавдия Егоровна кивала головой. При слове «изнасилование» она испуганно ахнула, запечатала рот сморщенной ладошкой и прошептала «Господи Иисусе». Отныне в её патриархальном сознании одинокий вежливый сосед сделается олицетворением темных сил.
«Диккенсовский персонаж» реакции не проявил, вероятно, он был глуховат.
— До начала обыска предлагаю добровольно выдать предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела! — какие именно Каблуков не конкретизировал. — А также предметы, изъятые из гражданского оборота. Наркотики, оружие, боеприпасы. Пистолетиков больше не находил, Михал Николаич?[102] Не слышу?!
— Выдавать нечего. Противоправных действий не совершал, — Маштаков отчеканил угрюмо и категорично.
Процесс пошёл. Следователь выбрал себе делянку по профилю. Усевшись за столом, с видом заправского ревизора начал листать бумаги. Щёлкал «мышкой» компьютера, открывал, быстро просматривал и закрывал файлы.
Сутулов шмонал библиотеку. Выбирал книгу потолще, опрокидывал корешком вверх и усердно тряс, держа обеими руками за «корки». Шелест страниц, к варварскому обхождению не привыкших, человек с воображением мог воспринять, как проявление недовольства.
Взор подполковника притянула стоящая на полке открытка-раскладушка. На гладком белом картоне золотом были вытиснены обручальные кольца, а под ними — целующиеся голубки.
Сутулов раскрыл открытку. Каллиграфическим почерком (буковки украшены засечками и затейливыми завитушками) «Дорогой папа», в скобках уточнённый, как «Михаил Николаевич», приглашался на церемонию бракосочетания. Подписантами значились Дарья и Павел. Дата торжества была не за горами.
«На тюрьме тебе свадебку устроят. Сойдёшь за невесту», — ухмыльнулся Сутулов, небрежно швырнул приглашение обратно на полку и подмигнул хозяину квартиры.
Тот стоял, опершись о подоконник поясницей и туго заплетя на груди мускулистые руки. На происходящее Маштаков заставлял себя взирать с чёрствым выражением лица. Ситуация, когда чужие лапы бесцеремонно роются в твоих вещах, была омерзительна. Хотелось или в грызло заехать самому борзому из сыскарей, чтоб не подмигивал, или, как минимум, обложить всех матом.
Нельзя. На провокации поддаваться нельзя. Малейшая агрессия будет квалифицирована как административка. Материал состряпают — пальчики оближешь, самый добрый судья меньше десяти суток ареста не нарежет.
Локация «грязное белье» досталась Малову. Начал он со спального места, которое хозяин, видимо, не успел убрать. Простыня была сгружена, измята подушка, плед — в шотландскую, красно-чёрную клетку — сполз с дивана на пол.
Надо отдать должное Саньку, шурудил он деликатно. Простыню эффектным взмахом за угол, чтоб парусом надулась, не сдернул. Сложил постельное на подлокотнике. Бельишко, к слову, оказалось чистым. Впрочем, Малов небрезглив, при необходимости он и обоссанное наизнанку вывернет.
Выученик оперов старой школы, он привык работать на совесть. Оправдывая прозвище «Мужичок с ноготок», перемещался легко и практически бесшумно. Скользнув вдоль стены, заглянул за диван. Приподнял сиденье, под которым обнаружился вместительный ящик, перебрал его содержимое. Снял крышку с картонной коробки. Там оказалась зимняя обувь, и только. Вернул крышку на место, сиденье плавно опустил.
Ладонью проинспектировал, нет ли нычки в теснине под выпуклыми диванными подушками. Хоп! Из щели между основным сиденьем и оттоманкой двумя пальцами, как пинцетом, извлек скомканную тряпочку чёрного цвета, встряхнул. Тряпица оказалась женскими трусиками.
— Вот, — глухо прокомментировал находку. — Надо? Не надо?
— Михал Николаич, чьи труселя? Не твои? — как малое дитятко, возрадовался Каблуков.
— Не-а, — Маштаков хотел изобразить пофигизм, но рот его перекривило от напряжения. — Я стринги предпочитаю.