Лошадям становилось идти всё труднее, так как зыбкий слой золы под ногами предательски сокращал каждый их шаг. Земля осталась где-то внизу, и у нас появилось ощущение, что мы со всех сторон объяты небом: над нами небо, под нами созвездие деревенских огней и вдали морской залив с едва различимыми на нём огоньками рыбацких лодок. И в этом пейзаже, справа, в направлении лежащих со стороны материка деревень я увидел вдали группу людей числом десятка два, нечётко различимых в лунном свете, в полном молчании бредущих, пара за парой, вверх по склону. Их ноги, чем-то толсто обмотанные для защиты от колючей золы, раздирающей обувь, с каждым изнурительным шагом немного сползали вниз, и это напомнило мне картину грешников в Дантовом «Аду».
Последние пятьдесят метров нам тоже пришлось преодолевать собственными ногами: лошади не могли или не решались идти дальше. Подъём был слишком крут, зола – зыбка и колюча, а явная вулканическая активность пугала животных. Эти последние пятьдесят метров дались нам с большим трудом. Каждый шаг больно отдавался в ногах. На нас всё время сползала зола, тонкая и грубо-зернистая, но насколько она была горяча, я ощутить не мог.
Дымящийся кратер Везувия. 1921
Однако теперь за круговым скальным валом нам всё шире и шире открывался чудовищный вид кратера. Но это было ещё не самым сильным, не самым ошеломительным, что нас поразило в первую же секунду. Таковым был рёв, как будто горы расплавленного металла, сшибаясь друг с другом, клокотали в необъятной бездне. Миллионы лет, прошедшие до первого пробуждения жизни на нашей звезде, слились в этом рёве, который звучал теперь в наших ушах. На мой желудок это произвело болезненное воздействие, и я вынужден был присесть за большим валуном. На память мне пришёл Эмпедокл, который, согласно легенде, предал себя жертвенной смерти, бросившись в кратер Этны. Невероятный замысел – полное уничтожение жизни вплоть до органической материи. Когда я поднялся из-за своего укрытия, то нашёл своего спутника всё так же неподвижно стоящим на прежнем месте и бормочущим, не отрывая глаз от кратера: «Это ужасно, ужасно!» От этого зрелища и правда впору было окаменеть, я же нашёл его скорее угнетающе прекрасным. Кратер был окружён математически безупречным конусом, абсолютной светопоглощающей черноты внутри, из чередующихся слоёв породы, не очень большим, метра три в высоту, с отвесными боками. Из него огненным потоком вырывалась жидкая лава – неравномерными, но довольно частыми толчками, с нутряным шипеньем и хрипом. Она взрывалась и рассыпалась фейерверком на тысячу искр, которые почти непрекращающимся алмазным дождём орошали этот непроницаемо-чёрный конус. Жерло вулкана было узким и составляло препятствие для выхода лавы. Это становилось началом следующего цикла. Теперь Везувий стоял на пороге, так сказать, новых регул, случавшихся у него с весьма чёткой периодичностью – каждые три месяца. Они продолжались до тех пор, пока поток лавы не забрасывал пеплом отверстие кратера и таким образом грозил пресечь собственное извержение. Когда эта стадия приближалась вплотную, требовался новый толчок изнутри, который бы вышиб золу, закупорившую выход, и тогда вулкан сразу приступал к созданию новой пробки. День, в который мы поднялись на вершину Везувия, был одним из последних, если не самый последний, когда доступ на гору был официально разрешён. Дело в том, что при приближении минуты выброса невозможно было с точностью предвидеть, какой силы он будет. Это всегда был самый опасный момент в циклической работе вулкана – о мощных извержениях нечего и говорить. Лава, изливавшаяся в урочный час, не стекала вниз по склону горы, а оставалась внутри широкой чаши диаметром примерно пятьдесят метров, которая образовывала нечто вроде внешнего кратера, окружённого горным кряжем, словно зубчатым каменным гребнем. Этот внешний кратер лежал тогда в глубокой тени, и его содержимое было недоступно взгляду[5].
Причиной этой непроницаемой темноты был сноп огня, с которым лава выбивалась в небо из действующего, то есть центрального кратера, и отблеск которого мы видели, находясь ещё далеко внизу у подножия горы. Дело в том, что небесная траектория этого огненного свечения отнюдь не напоминала колонну. Нет, она взвивалась широкими кругами в виде крутой спирали, внизу ярко-красной, повыше – более мягкого телесного оттенка и – когда терялась в небесной выси – уже холоднорозового цвета.
