– Зачем тебе… мучиться? Мы обе знаем: ты остаешься, чтобы умереть. Да и мы… никогда уже не возвратимся.
– Ничего… Это когда ты еще собираешься чуток пожить… Лишь тогда кажется, что умереть от истощения и голода больно. Если же ты все равно решила, что… пора, никакого страха ты уже не чувствуешь, поверь. Я просто вымотаюсь, устану и засну. Медленно. Мне не будет больно. Ну… может чуть-чуть с самого начала. Но твоя ампула… Это еще больнее.
Ондатра с сомнением смотрела ей в глаза.
– Ты всегда была упертым бараном. Да-а… Вообще не понимаю, как ты дожила до своих лет.
Старуха на полу прыснула, дергано засмеялась. Ей вторила Ондатра. Она почувствовала облегчение, как если бы сестра согласилась взять средство для быстрого ухода из жизни. В какой-то миг Ондатра даже вспомнила Прежнюю Жизнь, или – как говорили дети – Мир До Воды. Вспомнила сестру девочкой-подростком, некрасивую, но тогда еще настолько живую и проворную, что не ахти какой эффект от ее внешности компенсировался чем-то идущим изнутри. Наверное, девчонки Ондатры пошли в тетю, не в мать.
– Так что? Возьмешь ампулу? Так, на всякий случай? – Ондатра решила использовать момент расслабленности и такой неожиданный смех, чтобы настоять-таки на своем.
– Я же упертый баран, ты забыла? – и старуха на полу снова зашлась смехом, теперь уже громче и четче.
Засмеялась и Ондатра, но она уже поняла, что больше настаивать не будет. Отсмеявшись, обе заметили, с каким вниманием теперь смотрит на нее собеседница. Теперь она была серьезной.
– Уверена, что это надо? – пришла очередь старухи отговаривать Ондатру. – Откуда ты можешь знать, что делаешь что-то правильное, а не глупость какую-то?
Ондатра поджала губы. Несколько лет назад этот разговор уже был, и он прервался, чтобы продолжиться в эту минуту. Странная штука – время. Казалось, и не было этих лет. Казалось, они только полчаса назад спорили – яростно, хотя внешне это не проявилось – о том, что узнали от того странного типа, внезапно нарушившего их хрупкий самодостаточный мир. Ондатра никогда не соглашалась с сестрой, удивительно, как они вообще столько времени провели вместе. Да, причина на первый взгляд банальна: прежний мир больше не существовал, остался лишь его призрак, враждебный, дурно пахнущий. У них вроде бы не осталось выбора, они могли быть рядом или не быть вообще. И все же Ондатра понимала: они обе – родная кровь, но даже не в этом дело, они намного ближе, чем всегда казались друг другу, потому и выжили, потому и находились рядом столько лет. Те же дети Ивана и той, второй пары – не они ли доказательство, что даже когда мир вокруг – пустыня, человеку все равно мало, все равно тесно и все равно он покусится на то, что имеет его ближний.
У Ондатры и ее сестры, умирающей сейчас рядом, этого не случилось. Даже когда появился камень преткновения в виде пришельца и позиции их были непримиримы.
В тот день, когда Иван еще не покинул их и находился в доступности, сестра требовала захватить его и оставить для Белки или Куницы, лучше – для обеих. Все, что пришелец якобы знал, казалось ей абсурдом и дешевым трюком. Ондатра была против, но аргументов у нее не было. Да, это напоминало карточную игру в Прежней Жизни: или крупно выиграешь, или проиграешь. И, признаться, у сестры аргументы были серьезнее: журавль мог так и остаться в небе, а вот синица была в руках. Но что-то внутри Ондатры воспротивилось требованиям сестры. Может, потому что именно она была матерью этих детей? Счастье одной наверняка лишь усугубило бы несчастье другой, а их братья лишь тогда бы имели шанс, окажись заверения пришельца правдой. Ондатре так хотелось в это верить. Да и пришелец выглядел цельным, упорным, такого с легкостью не сломить. И он был слишком возрастным для девчонок: детей бы им зачал, но вырастить бы их не успел.
Самым важным было то, что он кое-что о них знал, хотя увидел их впервые, да и пришел к Кораблю не просто так, а именно к ним, живущим здесь людям – не это ли главное доказательство? И все-таки позиция сестры была мощнее. Лишь одна мелочь позволила перевесить Ондатре: то, что она была матерью, что это были ее дети, не сестры, и ей было решать, на что их обречь. Не учитывалось даже мнение Ястреба, хотя чего уж там: муж и жена – одна сатана.
Когда Иван ушел и сестра все еще была недовольна, обе порешили, что однажды – если такое случится – к Кораблю прибудут дети пришельца, и лишь тогда сестра признает, что была не права. До того дня – все случившееся лишь каприз Ондатры.
Но сестра, судя по всему, даже сейчас, после прихода детей пришельца, на смертном одре, не хотела сдаваться. Ондатра пригнулась и… поцеловала сестру в лоб. Когда она последний раз делала это? В детстве, не иначе.
Сестра была в легком шоке: застывший взгляд, сузившиеся зрачки. Ондатра грустно улыбнулась.
– Я должна попытаться. Ради них. Нам-то уже ничего не надо. Я бы с удовольствием никуда не плыла. Ждала бы конца здесь, в этой развалине.
