Крик разрывает мою грудь, выплёскивается наружу бесформенным звуком – не словом, а чистой, первобытной болью. Слёзы текут по щекам, горячие, как расплавленный металл.
Я не могу дышать. Не хочу дышать в мире, где тебя нет.
Падаю на кровать, сворачиваюсь калачиком, обнимая себя за плечи. Рыдания сотрясают тело, выкручивают внутренности. Я разбиваюсь на тысячи осколков, и каждый из них кричит его имя.
Кэллум.
Время растворяется в слезах. Не знаю, сколько проходит минут или часов, когда дверь тихо открывается. Знакомый аромат – ваниль и лаванда – окутывает меня ещё до того, как я поднимаю голову.
– Ава, милая, – мамин голос, тихий, как шелест листьев. Её руки обнимают меня, и я утыкаюсь лицом в её плечо, как в детстве, когда мир был слишком большим и страшным.
– Я так скучала по тебе, – шепчет она, гладя мои спутанные волосы. – Так скучала, моя храбрая девочка.
Её слова – якорь в бушующем море моего сознания. Я цепляюсь за них, за реальность её присутствия.
– Нам пора идти, Ава, – напоминает она, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я забираю тебя домой. Сегодня. Сейчас. Все будет хорошо, самое страшное позади, а дальше мы со всем справимся.
Домой. Слово звучит странно, почти чужеродно. Есть ли у меня теперь дом?
Кэллум мой дом. Идол мой дом. Он все для меня.
Я поднимаюсь с кровати, ноги дрожат, словно я заново учусь стоять. И тогда я замечаю это – слабый блеск около ножки кровати, почти неуловимый в тусклом свете палаты.
Наклоняюсь к полу, чтобы поднять предмет…
Это часы. Часы Кэллума. Я переворачиваю их в руках и сердце замирает. На обратной стороне замечаю гравировку, которую я никогда раньше не видела:
"До встречи в другой жизни".
Время останавливается. Мир вокруг меня замирает.
Я прижимаю часы к груди, и впервые за долгое время внутри меня расцветает что-то похожее на надежду. В голове звучит диалог, состоявшийся в этой самой палате:
Я открываю глаза в своем кабинете клинки «I.D.O.L.». Мои пальцы нервно постукивают по подлокотнику кожаного кресла – того самого, в котором я провел бесчисленные часы, погружаясь в сознание Авроры Хейз. Погружаясь слишком глубоко.
Глубже, чем следовало.
Настолько сильно вовлекся в ее исцеление, что мой профессионализм остался за бортом сознания. Наши травмы переплелись, и я сам не заметил, как погрузился в мир своих собственных демонов.
Никлас Торнтон – мой дядя и по совместительству владелец клиники – стоит у окна, его силуэт вырисовывается на фоне серого неба. Он мой наставник и мой судья. Когда-то я был его учеником и именно с его помощью изучил все самые мощные техники гипноза, но сейчас я точно знаю, что он конкурирует со мной, ведь ученик всегда превосходит учителя.
– Ты должен исчезнуть из её жизни, Кэллум, – его голос звучит как приговор. – Полностью. Словно тебя никогда и не было.
Что-то обрывается внутри меня. Что-то важное, что заставляло чувствовать себя живым последние месяцы.
– Это невозможно, – мой голос хриплый, будто принадлежит не мне. – Мы вместе создали целый мир, Никлас. Мы вместе прошли через её кошмары, наши кошмары. Я был с ней почти каждую минуту на протяжении семи месяцев.
– Именно поэтому, – Никлас наконец поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах не только профессиональную строгость, но и сострадание. Это почему-то делает всё еще хуже. – Ты слишком глубоко погрузился. Ты перестал быть доктором, Кэллум. Ты стал соучастником её безумия.
Слово "безумие" отдается во мне болезненным эхом. Я вскакиваю с кресла, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
– Это не безумие! Это был терапевтический метод. Я помог ей.
– Помог? – Никлас поднимает бровь. – Или использовал её травмы, чтобы исследовать свои собственные? Ты нарушил все возможные границы допустимого, Кэл. Психиатру нельзя иметь личные отношения с пациентом. Она изначально перед тобой в зависимой и детской позиции. Ты знаешь это не хуже меня.
Я отворачиваюсь, не в силах выдержать его взгляд. На столе лежат мои записи – десятки страниц, исписанных торопливым почерком. Наши с Авророй сеансы.