Костяшки саднит, но физическая боль ничто по сравнению с той, что разрывает меня изнутри. Я чувствую его присутствие каждой клеточкой тела, каждым вздохом.
Мои пальцы скользят по стеклу, оставляя влажные следы.
– Почему? – шепчу я, захлебываясь новой волной рыданий. – Почему все так?
Наконец, я принимаю решение под аккомпанемент болезненных, но хорошо сдерживаемых рыков Кэллума. Мой голос дрожит, но я больше не боюсь:
– Покажи мне правду. Всю правду, какой бы страшной она ни была, – мои пальцы невольно сжимаются в кулаки. – Я готова увидеть правду о своих шрамах.
Воздух вокруг меня становится плотнее, тяжелее. Мое сердце бьется так громко, что кажется, его стук отдается эхом в этих зеркальных стенах.
– Я остаюсь, – твердо говорю я, когда Идол не спешит останавливать экзекуцию над Торнтоном. – Не потому, что должна. Не потому, что у меня нет выбора. А потому, что это мое решение! И я хочу знать все. Каждую тайну, каждую тень своего прошлого. Я больше не буду бежать от правды.
– Хорошо. Следуй за мной…
Я иду по лабиринту воспоминаний, каждый поворот которого открывает новые двери в прошлое. Внезапно на одной из стен я вижу проекцию нового пространства – я словно оказываюсь посреди дикой природы, словно смотрю фильм в огромном кинотеатре. Воздух пахнет озоном и приближающейся грозой.
В нескольких метрах от меня я вижу распростертую на земле фигуру. Мое сердце замирает – я узнаю лежащую рядом одежду, свои волосы. Это я. На коже виднеются причудливые узоры – следы удара молнии, похожие на ветвистое дерево. Шрамы Лихтенберга. Я абсолютно голая, беззащитная и… выгляжу мертвой.
Странно видеть себя со стороны. Но камера приближается к валяющейся мне так, словно это я направляюсь к себе и снимаю это все от первого лица. Волосы разметались по лицу падшей меня, скрывая его. Что—то внутри меня сжимается от сострадания к самой себе.
От щемящей жалости. Я словно смотрю на потерянного и распятого на траве котенка.
Небо озаряется вспышками. Гроза усиливается, раскаты грома эхом отражаются от скал. Я вижу на экране руки, они выглядят как продолжение моих. Дрожащие пальцы тянутся к спутанным прядям, убирая их с лица лежащей фигуры.
Мир вокруг меня замирает. Это не мое лицо. На меня смотрит Лиама.
Реальность рассыпается как карточный домик. Я ничего не понимаю. Кто я? Что правда, а что иллюзия? Вопросы кружатся в голове, но ответов нет.
Почему у нее такие же шрамы, как у меня? Их никогда не было. Она была безупречна.
Спроецированная картинка рассыпается, образ Лиамы исчезает. На смену ему приходит реальность – и я вновь вижу стекло, за которым происходит настоящая казнь над Кэлом.
Обрадовавшись, что не потеряла его в лабиринте, я начинаю вновь и вновь бить по стеклу в такт ударам хлыстов, что обжигают сейчас его кожу.
Бью по стеклу снова и снова, до крови раздирая костяшки пальцев. Кэллум находится всего в нескольких метрах от меня, но эта прозрачная преграда кажется непреодолимой. Его кровь медленно растекается по полу, образуя темную лужу, и каждая секунда промедления может стоить ему жизни.
Он не подает признаков боли. Возможно, он уже мертв…
– Нет—нет—нет! – кричу я, нанося новый удар.
Наконец стекло идет трещинами и осыпается со звоном, который эхом отдается в пустом помещении. Я бросаюсь вперед, не обращая внимания на острые осколки под ногами. Боль пронзает ступни при каждом шаге, но я не останавливаюсь. Женщины, что с такой яростью избивали его, быстро ретируются и отходят во тьму без подсветки.
– Кэл! – падаю рядом с ним на колени, дрожащими руками пытаясь нащупать пульс. – Пожалуйста, только живи. Только живи…
Осколки впиваются в кожу, но эта боль ничто по сравнению со страхом потерять его. Время замирает, пока я жду признаков жизни под своими пальцами. Пульс есть. Он жив.
Мои руки дрожат, когда я лихорадочно осматриваю пол вокруг Кэллума. Среди россыпи стеклянных осколков тускло поблескивает металл. Сердце пропускает удар – ключ. Цепи, что крепко обхватывают его запястья и лодыжки, заканчиваются стальными наручами, которые и мешали ему противостоять этим диким и кровожадным мазохисткам.
– Держись, – шепчу я, вставляя ключ в замок трясущимися пальцами.
Наручники впиваются в его запястья до синяков. Я склоняюсь ближе, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Раз, второй – металл скрежещет о металл. На третий раз замок, наконец, поддается с тихим щелчком.
– Я здесь, я с тобой, – мой голос срывается, когда я осторожно освобождаю его израненные руки. Цепи со звоном падают на пол, и я бережно растираю его запястья, пытаясь восстановить кровоток.
Время утекает как песок сквозь пальцы. Каждая секунда на счету, но я не могу оторвать взгляд от его бледного лица. Только бы успеть. Только бы не опоздать.
Мои руки дрожат, когда я падаю перед ниц. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.