Вечеринка затянулась допоздна. Всех ее участников окончательно разобрало, и они оказались в той стадии алкогольного опьянения, когда хочется одного — тосковать. Часть подпольщиков тосковала молча. Другие, наиболее стойкие, еще вяло ворочали языком, пытаясь спеть что-нибудь душевное. Владимир Карпович беспрерывно икал и собирал в кулек нетронутые продукты. Потап рассеянно рассматривал красные морды, сидящие напротив, и силился припомнить их имена или хотя бы фамилии. Сделать это никак не удавалось, мысли путались, а в ушах почему-то стоял шум прибоя.
Кто-то хлопнул его по плечу.
— Шеф, — медленно проговорил Вася, — пошли к тетькам.
— Куда? — не мог сообразить чекист.
— К тетькам.
— К ж-женщинам, — пояснил Пиптик.
— К женщинам? Женщины… — пробормотал Мамай. — Из-за этого золота я совершенно забыл о женщинах… Хотя… когда хочешь найти с ними общий… язык — всегда вспоминаешь о золоте… Вот ведь как… как сказал однажды я, мужчины правят миром, а… мужчинами правят женщины…
— Во шеф нажрался, а! Психологию тут развел. Пошли на улицу, шеф.
— Пошли.
Темной промокшей улицей, не разбирая дороги, двигалась лихая троица. То, что компания навеселе и ей на все наплевать, собаки чуяли за километр и даже не пытались ее облаять.
Весенняя сырость действовала отрезвляюще. Настолько отрезвляюще, что гуляки без особого труда находили нужное направление, но передвигаться самостоятельно им было еще трудно. Посредине, поддерживаемый двумя молодцами, шел Иоан Альбертович Пиптик. Ногами несостоявшийся Шелкунчик выделывал такие кренделя, что его мастерству могла бы позавидовать сама Майя Плисецкая.
Из лужи в лужу перепрыгивала луна. В воздухе чем-то пахло, вероятно, это было то, что называют запахом весны. Прямо по курсу в несколько рядов горели окна. Так безжалостно сжигать электричество могли только в государственных учреждениях или местах временного проживания. Где-то там, среди огней, и таилось злачное место.
— Пришли, — сказал наконец Вася.
<p>Глава 4. Злачное место</p>Улица 26 Бакинских комиссаров пролегала с севера на юг, выходила на пустырь и там кончалась.
Улица Латышских стрелков брала свое начало с того же пустыря и тянулась с юга на север до самого элеватора.
