Колониальный Восток разочаровывается в западном «предательстве», требуя от симулятивного и равнодушного либерального Отца всё большего и большего реванша, что видно на примере отношений между Украиной и странами НАТО. Двойное разочарование друг в друге стран, входивших в пространство влияния СССР или в сам СССР, и западных стран может сыграть ведущую роль в восстановлении исторической справедливости: хотя это – только потенциальная возможность, одна из флуктуаций развития общества будущего. Действительность показала, что не стоит преувеличивать роль такого двойного разочарования в надежде на новую жизнь: современная война, где Запад воюет против России через своих этнических прокси, продолжающих верить Западу в состоянии нуминозного притягивания-отталкивания его фантазмического образа, продемонстрировала утопизм предположений Славоя Жижека о взаимном отчуждении метрополии и колоний,[133] да и последующая трансформация взглядов словенского аналитика в сторону русофобии подтверждает наш тезис. Взаимный разрыв только тогда сыграет свою положительную роль, когда ему представится шанс оставаться в течение определенного времени вакуумом, лишенной номинации пустотой. Глобализм же, мгновенно оцифровывая трагичность в экранном шоу, такого шанса для эмансипации пустоты не предоставляет. Сетевое общество сужает щели и промежутки, поглощает любые сбои, выпячивает разрывы в качестве смешных игр с «ненастоящей» (смягченной при помощи юмористической эстетики) смертью и развлекательной опасностью.
Главной фигурой смеха, как циничного, так и освободительного, является Трикстер как Тень Героя. Обратимся же к архетипу Трикстера как к центральному первообразу любого карнавала. В чем состоит специфика постмодерного Трикстера? Ведь он так часто воспевается в фильмах как маргинал и провокатор, в которого превращается любой революционер. В чём причины десакрализации культуры протеста в либеральном обществе? Почему смех Джокера несет не возвышенное, а «смешное возвышенно» – пародийную перформативную копию подлинной трагедии? Потому что возвышенное как травматическая реальность (катастрофа) превращается в смешное путем трангрессии, постановки, экстраполяции, символической препарации смерти в фантазм безопасного равлекательного юмористического умирания.
Постмодерн пытается девальвировать эффект кенозиса. Со-умирание Христа с человечеством и co-умирание человечества с Христом репрезентуются как перверзии садомазохизма: вот почему уничижительный юмор с религиозной точки зрения – это «ад», просто сейчас он именутся «газлайтингом». Трангрессивный тоталитарный смех неолиберального постмодерна прорывает любые границы между Символическим и Реальным, одновременно поглощая Символическим страшную тайну и разверстый ужас Реального. Непристойность карнавала не табуируется, а пропагандируется, карнавал становится формулой тоталитарной чистки в обществе. Достаточно видоизменить действительность, перекомбинировав отдельные ее элементы, чтобы вместо настоящей катастрофы получить эстетизированную и выбеленную при помощи спасительного юмора катастрофу, где страшное становится смешным, приемлемым, домашним и понятным, нестрашным. Юмор – это инструмент трансгрессии, механизм символической трансформации Реального в кровавое шоу репрезентации трагедии на экране в качестве развлечения.
Джокер – не бунтовщик и не триггер. Это – самая ложная извращенная копитя Трикстера, фигура симулятивного Мессии, превратившегося в бестию. В условиях, когда идолы власти смеются, а не наказывают, никакой бунт против гегемонии невозможен. Циничный смех власти, которая оседлывает оппозицию, превращает саму оппоизцию в царство ответного цинизма. Джокер – герой номинированной оппозиции, дурак, злой клоун, насмешник, носитель пустоты вымышленного коммуникативного события, порожденного плавающим и скользящим знаком экрана. Джокер приемлем на ток-шоу, но не в окопе и не на баррикаде. Знак, вызревший на почве предварительного символического контекста интерпретации бессознательного, рождает сообщение, сообщение рождает текущий коммуникативный контент, средство есть сообщение, media is a message.
