Человек, который, смеясь, наслаждался гибелью Другого на экране, – не важно, был ли этот Другой вымышленным персонажем художественного фильма или реальным ближним на экране социума, погибающим от войны на чужой территории, – теперь этот человек гибнет сам, и смерть его есть Реальное. Если раньше чужая гибель была для человека непристойным развлечением, фашистским оправданием собственного благополучия, наслаждением уютом и попыткой оправдать осуществляющееся зло тем, что гибнут «не такие» люди или «не так уж и гибнут», – теперь такая самоцензура становится невозможной. Шутить над собой гораздо сложнее, чем шутить над другим: смеется тот, кто смеется последним. В таких условиях человеку либо следует принять свою смерть как часть наказания и его искупления, либо продолжать упорствовать в отрицании, высокомерии, насмешках и торге. Немецкий нацист в бомбардируемом Дрездене должен думать о детях Освенцима, но он этого не делает. То же самое касается националистов на Украине и их сторонников. Находиться в состоянии обнажения бездны бессознательного – невыносимо: ведь собственная гибель или опасность таковой вынуждает человека расшиться, разорвать цепочку согласованных нарративов и знаков. Человек осознает нехватку по аналогии с нехваткой Другого.
То, что человек желал ближнему, то, чем он непристойно наслаждался, – смерть, – становится его смертью, действительным событием онтологической истины. Эта истина напоминает человеку о собственной временности и порочности. Танатос, в глаза которому надо взглянуть, пугает. Чтобы перекрыть возникшее от осознания своей порочности зияние, чтобы справиться с ужасом перед лицом обнаженного Реального, перед лицом истины-события, пустыни, экзистенции разрыва, человек вновь обращается к показательному, перформативному, постановочному юмору. Он эстетизирует катастрофу в новое кровавое шоу, которое бы по своим основным паттернам и механизмам повторяет уже знакомые сюжеты прочитанных книг, просмотренных фильмов, прослушанных новостей. Массовый психоз на Украине, паника, возникшая в ходе проведения Россией специальной военной операции, неминуемо напоминает о невыносимой вине за обстрел украинсикми войсками Донбасса. Вине, которая тут же сублимирует ужас перед лицом Реального в реалити-шоу сошедшей со страниц книг катастрофы. Собственная смерть как напоминание о наслаждении смертью превращается в новое наслаждение.
Это способствует трансформации экзистенциальной вины в жестокое истерическое шоу по архетипному образцу сценария Великой Отечественной войны: «Киев бомбили», – апеллирующему к прообразам советской памяти.
Личная жестокость превращается в жестокость по отношению к культуре и цивилизации: в метафизическую ненависть ко всему русскому вообще, – доселе присутствовавшую в бессознательном и выливавшуюся в отдельные сюжеты культуры. Частный случай становится универсальным паттерном. Реальная катастрофа снова становится экраном: происходит вторичная перекодировка. Если сначала трансформации подвергалось тайное желание гибели Другого или тайное желание насладиться смертельной опасностью, то теперь маски толерантности сняты: в Символичекое трансформируется сама смерть. Юмор снова приходит на помощь, визуализируя в картинку или поэтизируя в идеологему невыносимую тяжесть бытия, бытия-к-смерти, бытия, фатально тоскующего по воскресению жизни и тайному имени Бога.
Травмированный субъект никогда не говорит от своего имени. Он артикулирует свое ущербное «Я» через заместителя, двойника, зеркало – Другого. В психоанализе травмированным является любой индивид, приравненный путем нетрадиционной математики к нулю, выражающемуся через единицу, не равному себе, не тождественному себе[134]. Мы не можем окончательно утверждать исключительно компенсаторную функцию лакановского зеркала: в традиционном богословском дискурсе софиологической рефлексии мира как зеркала Бога Абсолют выражает себя через свое земное отражение не в силу своей ущербности, нехватки, неполноценности, а всецело – от переизбытка. Именно избыток божественной любви побуждает Абсолют к эманации в мир, становящийся зеркалом Господа. Быть зеркалом – потребность человека, который нуждается в том, чтобы отражаться, и в том, чтобы отражать, выполняя одновременно функции Раба и Господина. Равным образом и в классическом искусстве театра, сцены, модерной метафоры автор-творец воплощает свою экзистенциальность в зеркале аутентичного текста, трагически неспособного передать всю полноту (но не ущербность) его замысла. Иначе дело обстоит в перформативном обществе экстатической коммуникации, где травма встречается с другой травмой через посредничество непроницаемого Воображаемого, в результате чего многочисленные зеркальные «Я» выполняют исключительно иллюзорно-компенсационные функции.
