С религиозной точки зрения клоун существенно отличается от юродивого тем, что не способен изгонять бесов. Юродство всегда было признаком освобождения в православной кульутре, элементом экзорцизма и путем к катарсическом очищению от греха и страдания. Юродивый как психотип священного безумца, гениального сумасшедшего, «странного» художника, гонимого обществом психоаналитика, смелого священника, обладающего сакральным метафизическим опытом, предполагает выход за пределы культурных норм в некое пространство Реального – радикального разрыва с гегемонией, – пространства экзистенции и трансценденции. Юродивый способен смеяться не репрессивным, а освободительным смехом. Юродивый пребывает над усредненной культурой большей части общества. Дурак же находится не выше, а ниже того, что связано с культурными нормами среднестатистического обывателя в условиях либерального мещанского благополучия общества потребления и наслаждения. Разве может существовать настоящий Трикстер в условиях, когда власть сама же смеется над собой, ничего цинично не скрывая? Трикстер превращается в самопародию. Бывшая советская богема из диссидентской интеллигенции превращается в клоунов либерального коммунизма и левого либерализма. Бунт против глобальной системы – карикатура на самого себя, часть системы.
Смешное возвышенное, или трагедия, ставшая юмором, порождает эффект дежавю. Речь идёт о чувстве повторения, которое возникает у человека при восприятии катастрофического события. Человеку кажется, что всё это уже было: в многочисленных сюжетах просмотренных им фильмов-катастроф, в фабулах драматических литературных произведений, даже в мультфильмах. И всё это действительно уже было: «Титаник» «гибнул» на страницах романа Моргана Робертсона «Тщетность», пандемия коронавируса расползалась в смешных развлекательных роликах о «смертельном гриппе» и так далее. Сериалы показывали нам падение здания, подобного зданию американских «близнецов», предвосхищая таргедию 11 сентября. Таинственные карпатские «колдуны» («мольфары») предсказывали гражданскую войну на Украине, но их пророчества воспринимались как художественная метафора. На наших глазах вымысел превращается в документалистику. Происходит это не потому, что режиссеры, сценаристы или писатели нечто важное знают о тайных планах элит, хотя момент политической конспирологиии не исключается. И даже не потому, что радикалы и экстремисты воплощают в жизнь сценарии арт-продукции уже после выхода в свет книг и фильмов. Оба этих варианта – возможны, но совпадения подобного рода – гораздо глубже совпадения фактов, которое можно объяснить эмпирическим путем дознания и расследования.
Речь идет о совпадении архетипов, смыслов, фантазмов, желаний коллективного бессознательного общества: о психических глубинных совпадениях. Сюжеты текстов литературы и искусств растут из той же реальности травмы, что и катастрофические события. Если гедонистическая пресыщенность жизнью порождает в коллективном бессознательном упрямое дионисийское желание смерти, идолы фатализма вырываются наружу в инфернальной символике массовой культуры. Обратной стороной фантазма смерти является тщательно скрываемое желание вкусить, наконец, подлинной рискованной жизни, которая невозможна в мире потребления, где все жизненные феномены, при всей их нешней яркости, – до предела симулятивны и однообразны. Нехватка подлинного бытия принуждает субъекта к созданию искусственной метафорической ситуации переживания опыта вожделенной грани между жизнью и смертью с целью «пощекотать» свои усталые от симуляции нервы, подстрекнуть психику, истощенную онтологической скукой. Это способствует созданию огромного количества произведений с танатологическими, хтоническими, монструозными, некрофилическими мотивами. Сюжетами этих произведений пользователи наслаждаются с юмором, сублимируя фантазм, превращая трагическое в смешное. Но самое страшное – в том, что фантазм способен трангресссировать и превращаться в действительное событие. Написанное и экранизированное начинает сбываться, будучи почерпнутой из той же сферы Реального. И становится уже не смешно.
