– Если ты считаешь, что можешь идти, вставай, – говорит она, обнимая меня и пытаясь поднять с пола. – Давай я уложу тебя в постель и приложу к лицу что‑нибудь холодное.
Мне трудно подниматься по винтовой лестнице, у меня ужасно кружится голова. В последний раз я ощущала нечто подобное сразу после падения с фургона. Сестра укладывает меня на покрывало и смачивает водой из кувшина льняной лоскут.
– Лицо сильно горит? – спрашивает она. – Оно такого же цвета, как обои!
Софи пытается пошутить, но я морщусь. От этих обоев никуда не деться.
Сестра осторожно кладет холодный лоскут мне на лоб.
– Мне нелегко это говорить… – бормочет она.
Я прекрасно знаю, что она хочет сказать, и продолжать ей не нужно.
– Я не желаю это обсуждать.
– Но ты же не знаешь, о чем речь! – Софи пристально разглядывает мое лицо, словно стараясь раскусить меня. – Это так похоже на тебя, – добавляет она, – захлопываться, как мышеловка, когда необходимо обсудить важнейшие вопросы. Почему ты никогда ничего не говоришь прямо?
Я теряю самообладание.
– Как ты, Софи? Если бы я вела себя так, как ты, нас выставили бы отсюда много лет назад. – Я закрываю глаза. Мне не хочется ругаться, но моя сестра всегда готова ввязаться в перепалку. – Ты ведь тогда чуть было не упомянула
Теперь наступает очередь Софи замыкаться в себе. Несколько секунд сестра сидит не двигаясь, и я ожидаю, что она вот-вот накинется на меня с возражениями, но вместо этого Софи берет меня за руку.
– Я сожалею о том, что произошло между нами в прошлый раз. Ты по-прежнему моя сестра, Лара. – Голос у нее срывается, и она крепко стискивает мои пальцы. – Но я собиралась говорить не об этом. Я знаю про… – Она указывает взглядом на мой живот. – Мама тоже скоро узнает. И все остальные. Мне не верится, что тетушка Бертэ до сих пор не догадалась.
Я цепенею.
– Мне удается это скрывать. Я найду выход.
– Пить бог знает что, чтобы избавиться от ребенка, – не выход, – возражает Софи. – И сегодня… ты вовсе не оступилась, правда?
Стыд и отчаяние застилают мне глаза, и я не в силах смотреть на сестру. Повисает долгая пауза.
– Я знаю, кто отец, Лара, я видела. Как ты могла допустить такое?
Я вздрагиваю. Софи не могла этого видеть.
– Прошу тебя! Сделай для меня всего одну только вещь, большего я не прошу: держи свое мнение при себе. Обещай это мне, Софи. – Левый глаз заплывает сильнее и сильнее, и я все хуже вижу сестру.
Она умолкает, будто взвешивает, стоит ей возражать или нет. Но потом снова стискивает мою руку.
– Обещаю.
Я глубоко вздыхаю. Звон в голове лишает меня языка, тело нестерпимо ноет.
– Ты устала, – слышу я голос Софи. – Не знаешь, когда вернется мадам? Если у тебя еще есть время, поспи. Я покараулю карету и разбужу тебя, когда она вернется.
– Тебе… надо на фабрику.
– Не раньше чем через полчаса. Но в любом случае я дождусь возвращения мадам.
Софи подходит к окну; я слышу, как она передвигает предметы на моем столе, встряхивает бутылочку с приготовленным мной зельем. Раздается скрежет вынимаемой пробки, скрип открываемого окна. Сквозь полузакрытые веки я вижу силуэт сестры, выплескивающей остатки отвара в окно.
Я медленно перемещаю затуманенный взгляд на обои. И вижу изображенные на них сценки словно из пушечного жерла. Они маячат где‑то вдалеке, обрамленные черным кругом.
А затем это случается снова. Обои меняются прямо у меня на глазах, все сценки совершенно преображаются, детально воспроизводя мою жизнь, и я снова становлюсь их пленницей. Женщиной на обоях. В каждой сценке у нее теперь раздутый, как каравай, круглый, будто толстокожая тыква, живот. Он упирается в край туалетного столика, отталкивает письменный стол, заставляя его балансировать на двух ножках. Женщине приходится наклоняться вперед, чтобы дотянуться до клавиш фортепиано, и по перилам она теперь тоже съезжает с огромным, до самого потолка, животом. Даже в сценке, где молодая мать поет малышу колыбельную, ее так разнесло, что, кажется, она вот-вот произведет на свет еще одного младенца.
На сей раз причина искажающих действительность видений – мое падение с лестницы и очередной удар по голове. Но мне памятны и другие случаи, когда я видела себя на обоях. Я помню, как, возвращаясь в комнату, обнаруживала, что мои вещи лежат не на своих местах. И когда я подношу руку к животу, к растущему внутри меня ребенку, внезапно осеняющая меня ужасная догадка заглушает звон в голове.
Я направляюсь в красильню, и голова у меня пухнет от стремительно рождающихся в ней вопросов. Вчера я не рассказала сестре об Эмиле Порше, не предупредила насчет него, хотя должна была это сделать. Состояние, в котором она находилась, ее увечья, выпиравший живот полностью вытеснили крысолова из моей головы. К тому же я никому не поведала о Ларином положении, даже маме. Но как я могу и дальше хранить молчание, несмотря на свое обещание? Скоро кто‑нибудь обязательно догадается, а сокрытие беременности запрещено законом. Если я промолчу, то совершу преступление.
