Интересно, чувствует ли уже моя сестра шевеление ребенка? Ясно, что забеременела она в ночь после бала, когда я заметила ее с Гийомом и видела, как он заходит в дом. Где обретается сейчас Гийом? Он хороший человек и не бросит мою сестру, если узнает о ее несчастье.
Другие работники обгоняют меня, громко посмеиваясь над моей медлительностью. Но меня это не заботит. Я точно лошадь в шорах. У меня в голове нет места ни для чего, кроме Лары.
Добравшись до фабричного двора, я вижу, что к воротам, замедляя ход, подъезжает та самая карета, в которой укатила вчера мадам Ортанс. Вот бы этот ферт умыкнул ее навсегда, думаю я. Потерял бы по дороге и никогда не вернул обратно. Насколько лучше стала бы наша жизнь.
До моего сознания доходит, что для мадам время еще слишком раннее. Когда другие принимаются утром за работу, избалованные бездельницы вроде нее, должно быть, только погружаются в сон. Мадам еще шесть или семь часов будет нежиться в своей атласной постели, ленивая, как свинья в навозе. Тем не менее я замечаю промелькнувший за окном кареты веер, и мне становится ясно, что это не кто иной, как мадам Оберст.
Я смотрю вслед экипажу, который с грохотом удаляется в направлении деревни. Значит, мадам по-прежнему пользуется изящными кружевными веерами. На какие еще финтифлюшки, по ее мнению, она имеет право, пока те, кого она считает недостойными себя, честно трудятся? Пока моя сестра работает не покладая рук, является по первому зову, удовлетворяет все прихоти мадам, в то время как внутри нее зарождается новая жизнь!
Я звучно шаркаю подошвами по земле, шаг мой становится все тяжелее, рука сама тянется к шее. Эта тонкая лента из зеленого бархата – того же цвета, который носили люди в день взятия Бастилии. Цвета надежды. И тут меня осеняет воодушевляющая мысль, манящая, как звук охотничьего рога.
Если мадам исчезнет, может, все пойдет совершенно иначе? Хотя ребенок у Лары не от Жозефа, мне известно, что хозяин по-прежнему неравнодушен к моей сестре, как ни больно это признавать. Избавившись от жены, Жозеф, несомненно, позаботится о Ларе и ее малыше. Рано или поздно он выяснит правду, да только Гийом явно не в состоянии содержать своего ребенка, даже если на сей раз мама не прогонит его, как тогда, в Марселе. И Лара это прекрасно понимает.
Ру говорила мне, что в столице есть люди, которым будет небезынтересно узнать, как ведет себя мадам. Каких взглядов она придерживается, с кем водит знакомства, как любит транжирить деньги. Группа находящихся передо мной фабричных зданий тает, и я представляю, как приезжаю в столицу, чтобы нанести визит знакомому Ру. Представляю имя мадам, вписанное в графу одного из их списков. Представляю, как конные гвардейцы с развевающимися плащами скачут по склону холма в направлении фабрики, а потом – как те же гвардейцы уезжают, забирая с собой мадам, которую больше никто никогда не увидит.
Через три дня воскресенье, выходной. Тогда я и займусь этим. Найду способ добраться до Парижа. А когда дело будет сделано, с течением времени все само собой уладится. Я все улажу.
Еще слишком рано, чтобы выходить из дому, особенно по такому делу, как мое, но у меня нет иного выхода, кроме как подняться с петухами. Откровенно говоря, я обнаружила, что после того проклятого праздника на фабрике стала почти что узницей этой дыры. Не следовало мне в самый разгар революции давать своему гневу такую волю.
Сегодня де Пиз забрал меня из жалкого, убогого Жуи, чтобы отвезти к моей матери. Едва ли я ожидаю подобной чести с нетерпением, но матушка несколько недель кряду не оставляла меня в покое, изводя и донимая просьбами о встрече. Она сообщает, что у нее есть блестящий план, как избежать пропасти, в которую катится страна, и совершить побег в безопасное место. Раньше она не слишком‑то беспокоилась о моей безопасности, и я сомневаюсь, что ее план так уж блестящ, как ей представляется.
Матушка скрывается в своем сельском убежище, совсем как королева перед тем, как Франция полетела в тартарары. Она расхаживает по дому в шелках, воображая себя пейзанкой, правда похожа не столько на пастушку, сколько на квашню, завернутую в тюль. Именно в эту идиллию и мчит меня сейчас де Пиз.
Когда карета подъезжает к дому, матушка – круглолицая, румяная, тучная – появляется на пороге. Она подбегает и прижимает меня к груди, как обычно, позабыв, что у меня на руках малыш Пепен. Я поднимаю на нее хмурый взгляд, но она слишком взбудоражена, чтобы заметить это. В малой гостиной нас ожидает стол со сладкими лакомствами и игристым вином.
– Нужно что‑то решать! – вновь и вновь долдонит матушка, которая, по-видимому, не в силах усидеть на месте: она втискивает свой внушительный зад в жалобно поскрипывающее кресло, но через несколько секунд вскакивает и начинает метаться по комнате.
– Решать, матушка? Что решать? – небрежно осведомляюсь я. На данном этапе гораздо занятнее прикинуться дурочкой и немного понаблюдать за тем, как матушка волнуется.
