Зная, что навряд ли стоит ожидать скорого возвращения моего супруга, отбывшего сегодня на какую‑то деловую встречу с обильными возлияниями, я прокрадываюсь по невзрачной винтовой лестнице в каморку камеристки, дабы устроить там обыск.
К моей досаде, дверь оказывается заперта, и этот факт лишь подогревает у меня интерес, пока я снова спускаюсь по лестнице. У нее не может быть ничего ценного, и я гадаю, зачем ей вообще понадобились запоры. Из окна на парадной лестнице я вижу, что к дому подъезжает карета де Пиза.
Эффектным жестом подхватив с кушетки отделанную вышивкой кофту, я объявляю, что передумала и вместо ванны собираюсь на прогулку. В тот момент, когда девица входит в спальню с очередным ведром воды, я беру Пепена на руки и направляюсь к двери.
– Но, мадам, ванна готова! – кричит мне вслед камеристка. – Я натаскала воды, как вы просили.
– Мне это совершенно безразлично, – роняю я через плечо. – Перетаскай хоть двести ведер, я все равно уйду. – Я останавливаюсь и, не в силах сдержать улыбку, отдаю еще одно вздорное распоряжение: – Через несколько часов снова наполни ванну водой, и чтобы она была готова к моему возвращению.
Я спиной чувствую, что девица стоит на пороге комнаты и разинув рот наблюдает за моим величественным отбытием. Я спускаюсь по лестнице в вестибюль. К сожалению, там меня уже дожидается де Пиз, не подозревающий об обмане; когда я разворачиваюсь, намереваясь ускользнуть в свои покои, он громко осведомляется:
– Зачем вы возвращаетесь наверх,
Я поднимаю руку, испытывая нестерпимое желание отхлестать этого болвана веером по щекам, но вместо этого подношу ладонь к его губам, заставляя умолкнуть.
– Мне необходимо выяснить, где мой зонтик, – воркую я. – Должно быть, он потерялся. Вернусь через минуту. А пока, – с этими словами я осторожно передаю ему песика, – не могли бы вы поудобнее устроить Пепена в карете?
Обычно я не позволяю моему сокровищу мараться о руки де Пиза, но сейчас мне не хочется брать песика наверх, есть риск, что он меня выдаст. Де Пиз лепечет что‑то в знак согласия и наконец‑то убирается из дома.
Поднявшись по парадной лестнице, я обнаруживаю, что дверь в мою спальню закрыта. Я так и думала: эта девица не сможет устоять перед соблазном теплой ванны и разденется. Однако сцена, которая разворачивается передо мной, когда я опускаюсь на колени и заглядываю в замочную скважину, несказанно удивляет меня. Камеристка еще не разделась, но стоит рядом с ванной, от которой валит пар, и сыплет в воду из маленького пакетика крошечные круглые шарики. Их острый, едкий аромат долетает даже до меня. Горчица!
Затем девица откладывает пакетик в сторону и начинает раздеваться. Я еще теснее приникаю к замочной скважине, чтобы ничего не пропустить, и внимательно наблюдаю, как она снимает с себя верхнее платье, затем корсет и нижние юбки и, наконец, сорочку. Но предстает в свете камина еще не полностью обнаженной. Я замечаю на ее теле весьма примечательный элемент одежды: нечто вроде бандажа, туго охватывающего живот. Это оказывается бинт. Камеристка разматывает его, и я впервые вижу ее выпирающий живот.
Девица бросает бинт на пол, точно фруктовую кожуру, и заносит ногу над ванной. Когда ее ступня с плеском входит в воду, я слышу в дальнем конце коридора голоса и устремляюсь вниз по лестнице к ожидающему меня экипажу.
– Выяснили? – спрашивает де Пиз, подавая кучеру знак трогаться с места.
– О да, – отвечаю я. – Выяснила.
Солнце палит уже много недель кряду. Работники обливаются пóтом; кажется, что в красильне день ото дня становится все жарче.
Я вытираю лицо фартуком. Мне обязательно нужно встретиться сегодня с Ларой, обсудить нашу последнюю встречу и извиниться. До переезда сестры в замок никогда не случалось, чтобы мы с ней не разговаривали больше трех дней подряд, и мне трудно поверить, что прошло целых три месяца! Я очень, очень стыжусь, что предпочитала избегать Лару, вместо того чтобы сразу повиниться перед ней в запальчивом разглашении маминой тайны. Теперь я понимаю, что слишком долго откладывала объяснение. И ужасно скучаю по сестре, а оттого, что все эти годы она находилась в услужении у мадам, мне еще тяжелее.
Как только раздается предобеденный звон колокола, я направляюсь к замку, а когда пересекаю фабричный двор, вижу экипаж, катящий к воротам. За его окном, точно рыба в глубине пруда, маячит лицо мадам, напротив нее расположился тот самый хлыщ, де Пиз.
Проводив карету взглядом, я спешу к черному ходу, и уже недалеко от засыпанной гравием площадки мое внимание привлекает мужчина, который оставляет перед дверью для прислуги какой‑то предмет, после чего скрывается за деревьями. Предположив, что это, должно быть, посылка, вначале я не придаю ей значения. Но, сделав пару шагов, вижу, что именно лежит на пороге. Это дохлая мокрая крыса. С запекшейся кровью на морде.
