Час спустя, поднимаясь по лестнице и выходя вместе с остальными на улицу, я замечаю, насколько легче стало у меня на душе, словно избавленной от тяжкого бремени или болезненного нарыва. Впервые за бесконечно долгое время у меня возникает ощущение, что все будет хорошо.
Знобкий вечерний воздух обдает лицо холодом, но я не чувствую этого. И дело не только в вине. Огонь, который годами подспудно тлел внутри меня, разгорается адским пламенем.
Я сижу за столом в башне, передо мной за окном темнеет ночь, в стекле отражается размытый двойник свечного огонька. Дальний горизонт вспарывают огромные силуэты. Сегодня ночью старый платан на краю сада кажется намного больше всех остальных деревьев.
Вот так же я сидела здесь неделю назад, опустив голову на колени и считая до десяти, чтобы избавиться от дурноты, потому что от запаха каплуна, поданного мадам на ужин, у меня в желудке все переворачивалось. На следующий день я не успела добраться до ночного горшка, и мне пришлось очищать от рвоты свою юбку. А два дня назад я, стараясь унять дрожь в руках, тщетно пыталась припомнить, когда у меня должны были начаться месячные.
Я пялюсь на лежащий передо мной лист бумаги и написанные на нем грифелем слова. Этот рецепт я услыхала несколько дней назад и отчаянно хотела записать его, чтобы не забыть. Но так и не смогла найти перо. Могу почти поклясться, что бывали дни, когда, возвращаясь сюда от мадам, я обнаруживала, что не всё лежит на своих местах, а вещи на нижней полке шкафа переворошены. Сначала я гнала неприятные мысли, убеждая себя, что мне всё это кажется и в действительности тут завелась крыса. Однако в дальнейшем я обязательно буду запирать дверь, выходя из комнаты. Мне хочется лишь одного: убраться отсюда, из замка, насовсем. Но я отлично понимаю, что время упущено и я никогда уже не смогу поднять вопрос о своем возвращении в печатню.
«Кварту цветков лаванды залейте квартой белого вина. Возьмите три свежих корня руты размером с палец и нарежьте ломтиками».
Я вспоминаю, как мама, работая на мыловаренной фабрике в Марселе, добавляла в мыльную массу сушеные головки лаванды. Слыхала ли она об этом средстве? Пожелала бы использовать его в тех же целях, что и я? Со времени нашего последнего мало-мальски продолжительного разговора утекло много воды, сестру я тоже не видела с прошлого месяца, когда она сгоряча выложила мне тайну, о которой ей стало известно.
Я смотрю на неровные, беспорядочные, как мушиный рой, буквы на лежащем передо мной листке. Довольно непривычно держать в пальцах грифель и писать, не говоря уже о рисовании. На память приходит набитый моими работами сундук под кроватью. Когда‑то я могла изобразить и сами эти ингредиенты – красивые стебли руты и лаванды, не подозревая об их тайном назначении.
«Бросьте нарезанную руту в смесь белого вина с лавандой, добавьте четыре веточки можжевельника и десять капель масла болотной мяты».
Я не ожидала, что так легко добуду все это. Мне также требовался папоротник – единственный ингредиент, который я поначалу не могла отыскать. Но затем в одной из соседних деревень какая‑то травница продала мне четыре сушеных корня этого растения, положив сверток на подоконник, будто на аптекарский прилавок. Я уверяла ее, что папоротник предназначается для моей хозяйки, но женщина обо всем догадалась.
Осознав, чтó произошло, я сразу решила, что ничего ему не скажу. Это мое дело, и я сама с ним разберусь.
Я складываю лист пополам и засовываю его под стопку нетронутой бумаги на столе.
С моей камеристкой что‑то не так. Нельзя не заметить в ней рассеянной отстраненности. Еще примечательнее несвойственная ей пухлость щек и постепенно расплывающаяся фигура. Девица все больше разъедается – несомненно, это следствие любострастной щедрости моего муженька. Но, не исключено, причина в чем‑то ином.
Итак, размышляю я, когда камеристка в сотый раз за утро не понимает моих указаний, можно либо откинуться на подушки и продолжать лодырничать, либо заняться этой загадкой и выяснить, что происходит. Когда всё выйдет на чистую воду, это дело, смею предположить, будет интриговать меня не больше, чем обрезки ногтей де Пиза, однако я всё же разрабатываю план.
Собственно, я бы не назвала это ловушкой. У меня имеются подозрения, и я лишь позволю себе подбросить небольшую приманку. Сначала я пишу де Пизу записку, после чего поднимаю большой переполох и объявляю, что хочу принять ванну. Так и представляю себе, как при упоминании о столь легкомысленной в разгар дня роскоши прислуга закатывает глаза. Я обращаюсь к камеристке, надеясь, что
