С лужайки у меня за спиной доносится хруст веток. Я проворно оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и замечаю торопливо удаляющегося худощавого мужчину в черном. Теперь мне отлично видно, что он не из прислуги Оберстов. Это Эмиль Порше, крысолов.
Дверь черного хода внезапно распахивается, и на пороге появляется служанка, которая переводит взгляд с меня на мертвую тварь у моих ног.
– Только не это! – вскрикивает она. – Уже десятый раз на неделе!
– Десятый раз?
– Да! Мы находим дохлых крыс повсюду, – поясняет она. – Замок, похоже, кишит ими!
Я оглядываюсь на лужайку, раздумывая, стоит ли признаваться в том, чему стала свидетелем. Перед моим мысленным взором возникает образ Порше, обводящего взглядом бальную толпу. Его изможденное лицо в обрамлении жидких прядей, взгляд, нацеленный на Лару. У меня внутри все сжимается от дурного предчувствия.
– Надо отнести ее лакею, – говорит служанка, поднимая крысу за хвост. – Мсье Маршан заявил, что, если найдут еще одну, он вызовет крысолова из деревни, как его… Порше, что ли.
– Но ведь он, кажется, уехал отсюда? – возражаю я. – Много лет назад.
– Да, но теперь, судя по всему, вернулся.
Прежде чем я успеваю сказать что‑нибудь еще, служанка спускается с крыльца.
– Если ты ищешь сестру, она наверху, в своей комнате.
Я поднимаюсь по лестницам в комнату в башне, размышляя о только что происшедшем. Мсье Маршан собирается вызвать этого странного типа в замок, чтобы тот разобрался с крысами, которых сам же и подкидывает! Я замираю на месте, ошеломленная догадкой. Ну конечно! Порше нарочно развел крыс, чтобы иметь повод как можно чаще появляться в замке, не вызывая подозрений! Я содрогаюсь. А вдруг эта уловка, эта комбинация предназначена для того, чтобы добраться до моей сестры?
И, перепрыгивая через две ступеньки за раз, я со всех ног устремляюсь к Ларе, собираясь предупредить ее. Распахиваю незапертую дверь, но в комнате сестры нет.
Если не считать того вечера, когда мы ужинали внизу у тетушки, я была в этой каморке всего пару раз, да и то недолго. Я выхожу на середину комнаты, вновь завороженная этим пространством и сценками на обоях. Сквозь высокие оконные створки внутрь проникает солнечный луч, высвечивая сценку, на которой Жозеф вместе с матерью запускает воздушного змея. Воздух перед изображением мерцает, словно насыщенный волшебной пыльцой. Эта каморка похожа на комнату из папиных сказок о юных красавицах, прекрасных принцах, суровых отцах и злобных королевах.
Солнце на минуту скрывается, и мой взгляд падает на предметы, разложенные на столе у окна. Поначалу я не обращаю на эти обыденные вещи внимания. Все еще витая в грезах, я беру в руки ближайшую ко мне безделушку, маленькую глиняную бутылочку, закупоренную пробкой, рассеянно провожу пальцем по ее ровным граням, вытаскиваю пробку и уже собираюсь поставить на место, когда до моих ноздрей долетает смрадный запах прокисшего вина и гниющих листьев. Я заключаю, что эта омерзительная жидкость, явно не предназначенная для питья, – какое‑нибудь растирание.
Я снова затыкаю бутылочку пробкой и ставлю ее на стол. Рядом лежат несколько льняных лоскутов, иголки и булавки, катушка ниток. Лара занималась шитьем, и, действительно, на дверных крючках висят платья, а по кровати разбросаны корсеты, лифы и нижние юбки. У некоторых распороты боковые швы, к другим Лара уже начала приметывать вставки, свисающие, будто языки. На столе под швейными принадлежностями лежит стопка бумаг, нижний лист высовывается. На нем что‑то написано рукой сестры, поэтому я вытаскиваю его и читаю последние строки:
«Затем измельчите и добавьте два свежих корня папоротника (более известного как корень проститутки). Доведите до кипения, процедите отвар и выпейте».
Я собираюсь просмотреть все, что выше этой фразы, но слышу шаги на лестнице и скрип половиц у порога. Я поспешно засовываю листок обратно в стопку и поворачиваюсь к двери, ожидая, что она вот-вот распахнется. Но никто не входит.
Вместо этого с лестницы доносится несколько жутких ударов, похожих на глухой стук падающего с большой высоты предмета, вроде мешка с сырым ячменем. Я выскакиваю за дверь и вижу внизу, у подножия винтовой лестницы, скорчившуюся фигурку с неестественно вскинутой головой.
Я слышу, как сестра выкрикивает мое имя с верхних ступеней винтовой лестницы, и сердце у меня падает. Как объяснить ей, зачем я так поступила?
Софи бросается ко мне.
– Тебе больно? Говорить можешь?
Я медленно шевелю руками и ногами и поднимаю взгляд. В голове стоит звон. Я пытаюсь дотронуться рукой до левой щеки, которая невыносимо горит. Должно быть, при падении я задела ступеньку. Интересно, понимает ли Софи, какие чувства обуревают меня в эту минуту: потрясение, вызываемое болью, унижение, оттого что меня застигли врасплох, отчаяние, которое привело меня к этому. Последнее сильнее всего.
– У тебя все лицо распухло и побагровело! – восклицает сестра.
– Мне не больно, – бормочу я. – Просто споткнулась, и все.
В глазах Софи мелькает мимолетная тень внезапной догадки.
