– Вы даже познакомились с этим мужчиной, – продолжаю я. – На том самом балу. Чернобородый тип, всегда сцепляет перед собой кисти рук, будто не зная, куда их девать.
Лицо мужа мрачнеет.
– Убирайтесь!
Я невозмутимо добавляю:
– Ну, супруг мой, что вы обо всем этом думаете? Вы же знаете, как я порой люблю заглянуть к вам в голову и узнать, чтó там.
Я стучу по левому виску Жозефа подушечкой среднего пальца, ожидая, что он остервенеет и в будущем я смогу предаваться воспоминаниям о его несуразном, непомерном бешенстве. Это поможет мне коротать скучные долгие вечера. Но Жозеф не взрывается, похоже, пропустив мою шпильку мимо ушей. Он понижает голос и вполне отчетливо и спокойно произносит:
– Хотите, расскажу вам, что
Это заявление столь нелепо, что мне хочется расхохотаться, но я не издаю ни звука.
– Ваша черствость и насмешки над окружающими – лишь броня, панцирь из приятных развлечений. Но за всем этим мишурным блеском, за вашей холодностью и колкостью скрывается страх, Ортанс. Под панцирем вы мягкая, бесформенная личинка. Не знаю, что случилось с вами в той раззолоченной конуре, где вы росли, но, Бога ради, если вы до сих пор не оправились от этого, то уже никогда не оправитесь.
Неожиданная горечь в его голосе изумляет меня, и я совершенно теряюсь с ответом. Больше того, острая, пугающая проницательность его слов оказывает на меня столь ошеломляющее воздействие, что я отвожу глаза.
И натыкаюсь взглядом на обои, на сценку, где изображена женщина, сидящая за письменным столом; за спиной у нее круглая клетка с зябликами. Я крепко зажмуриваюсь. Но безжалостный изгиб круглой стены по-прежнему стоит у меня перед глазами, точно в этой клетке заперта я сама.
Желая как можно скорее избавиться от этого ощущения, я подхожу к ближайшему стыку обоев и подцепляю его ногтями. Обои отходят от стены гораздо легче, чем можно было ожидать, и за несколько секунд я отрываю почти весь кусок. Испытывая невероятный прилив удовлетворения, я торопливо разрываю его на куски и тянусь к следующему, чтобы опять проделать то же самое и уничтожить следующую клетку с зябликами…
Меня оглушает душераздирающий, нечеловеческий вопль, полный невообразимого страдания. И лишь когда я снова поворачиваюсь к Жозефу лицом, попирая ногами клочки обоев, до моего сознания доходит, что этот звук издает мой муж: рот его разверзнут так широко, будто он пытается одним махом поглотить всю комнату.
Ноют ноги, лодыжки отекают и пухнут, я чувствую себя неповоротливой, как корова. И благодарна мадам за то, что она до сих пор не заметила моего состояния, хотя постоянное притворство утомительно. Мне приходится вставать под таким углом, чтобы мадам не увидела моих округлившихся форм, и каждое утро бинтовать набухшие груди. Я твержу себе, что надо продержаться еще несколько месяцев. А за это время попытаться решить, что делать дальше.
Сейчас утро, я застелила кровать покрывалом, привела себя в порядок и оделась при слабом свете, проникающем сквозь щели в ставнях. Но когда я собираюсь подойти и открыть их, меня вновь охватывает ощущение, что в комнате кто‑то есть. Я застываю, чувствуя странное жжение на коже, точно взгляд того, кто за мной наблюдает, подобен пучку крапивы. Я открываю рот, намереваясь окликнуть этого человека, объявить, что мне известно о его присутствии, но слова застревают у меня в горле.
Я вращаюсь на месте, описывая полный круг. Никого. Но ощущение меня не отпускает. Здесь несомненно кто‑то есть. Я снова поворачиваюсь и, когда мой взгляд натыкается на участок стены возле очага, поражаюсь тому, что вижу.
Там на фоне обоев стоит женщина, столь же реальная, как я. Руки у нее вытянуты вперед, как у Сид, когда та появилась из ночной темноты возле нашего дома, и она не двигается. Но, кажется, будто ей удалось вырваться и полностью отделиться от стены.
Она одного со мной роста и в платье того же покроя, что у меня. Вероятно, этой женщине все же не удалось полностью выпростаться из узора, ибо теперь я вижу, что ткань, из которой сшита ее одежда, украшена таким же рисунком, как на обоях. Беспокойные сценки облепляют тело женщины, пурпурный цвет, куда более насыщенный, чем на обоях, подчеркивает ее формы. Чудится, что ее платье целиком сделано из одних лишь обоев, точно ее обмотали бумагой от шеи до пят.
Но это не единственное, что заставляет меня похолодеть и задрожать. Лицо женщины погружено в тень, но одну деталь ни с чем не спутаешь. В верхней части ее головы виднеется узкая полоса, закрывающая глаза. В моей памяти всплывают тот давний день на фабрике, фигурка с завязанными глазами, из ниоткуда появившаяся на клочке обоев. Вот почему эта женщина вытянула руки перед собой! Она играет в жмурки. Сердце у меня в груди колотится и трепыхается, как пойманная в силок птичка.
