Игра в прятки полностью

Я наблюдаю за тем, как девица раздвигает занавеси, распахивает ставни, опускает на прикроватный столик поднос. С тех пор, как я в последний раз удосужилась спуститься на завтрак в столовую, прошло несколько месяцев: общество Пепена – гораздо более приятное начало дня, чем компания моего мужа. По крайней мере, песик не стремится с самого утра напиться в стельку. После той сцены в башне, когда я сообщила Жозефу о грехопадении камеристки и он взвыл как безумный, похоже, муженек ведет себя все невоздержаннее. Но мне уже не до этого горемыки. Теперь у меня на первом месте собственные планы.

Камеристка начинает готовить туалетный столик. Размещает на нем флаконы, шпильки и пудру, добавляет в воду для умывания гранатовый экстракт.

– Я пока не буду умываться, – сообщаю я. – Сначала позавтракаю.

Я выбираю одну из принесенных ею pâtés de fruits [87] и, снова углубившись в раздумья, рассеянно откусываю по краю крохотные кусочки, придавая пастилке фестончатую форму. На вкус она отвратительна, и я скармливаю ее Пепену, но и моему питомцу это лакомство не по вкусу. Почавкав, он выплевывает пастилку на покрывало.

– Послушай, – объявляю я, прокрутив в уме все возможные варианты и окончательно убедившись, что иного выхода нет. – Мне вздумалось отправиться в путешествие. Правда, пока не знаю когда. Мой сундук уже слишком тяжел, я с ним не справлюсь. – Я кивком указываю на сундук, небрежно поставленный мною на кушетку и готовый вот-вот свалиться. – Сними его и положи туда все, что мне может понадобиться… Лишь самое необходимое.

Я морщу нос. «Лишь самое необходимое». Какие унылые, безрадостные слова! Я беру с подноса еще одну пастилку, гадая, не окажется ли она столь же горькой на вкус, как первая, и наблюдаю за камеристкой, возящейся с сундуком. Хотя он не так и тяжел, девица с трудом удерживает его на весу, отодвинув от живота и неловко вытянув перед собой руки. Она до сих пор пытается скрыть свое положение.

Поставив сундук на пол, камеристка постепенно наполняет его вещами: кладет корсеты и нижние юбки, чулки, верхнее платье, запасную пару туфель, кое‑какую косметику и еще несколько вещей, которыми, как ей известно, я обычно пользуюсь. Быстро управившись, она таращится на меня, как собака, ожидающая похвалы.

– Я закончила, мадам, – кротко произносит девица. – Что мне еще сделать, прежде чем вы начнете одеваться?

Я встаю с кровати с Пепеном на руках и подхожу, чтобы проверить, как выполнен мой приказ. Возможно, получилось лучше, чем я представляю. Но, заглянув в сундук, я вижу, что он заполнен едва ли на четверть.

– Что это? – вопрошаю я. – Я же велела собрать все самое необходимое, не так ли?

– Да, мадам.

– Ты взяла лишь малую толику, – фыркаю я, спуская Пепена на пол. Почувствовав мое недовольство, тот поспешно ретируется. – Мне что, всё надо делать самой?

Я прохожусь по комнате, собирая вещи.

– Для начала можешь добавить вот это. – И я бросаю к ногам девицы целую кучу вещей: большую и маленькую шоколадницы, серебряную вазу для фруктов, щипчики для спаржи, пять камзолов для шпица. Детали моего carapace [88], по удачному выражению Жозефа.

– Мадам, простите, но, поскольку место в сундуке ограничено, не разумнее ли будет взять лишь повседневные вещи? Одежду и тому подобное?

– Прошу прощения? – цежу я, пораженная бесцеремонностью камеристки. – У меня имеется еще несколько сундуков, которые можно будет собрать после того, как заполнится этот. – Я застываю в задумчивости; ночная сорочка мерно вздымается на моей груди. – Нет, погоди-ка. Прежде чем ты продолжишь, устроим небольшую примерку.

Камеристка неуклюже поднимается на ноги.

– Мадам?

– Раздевайся. Я примерю твое платье, – объявляю я, ибо настало время провести эксперимент.

Вопреки приказу, камеристка не двигается с места. На ее лице ясно читаются замешательство и испуг. Поскольку мне известно, что девицы ее сословия излишней скромностью не отличаются, вероятно, она не желает, раздеваясь в моем присутствии, обнаружить свою grossesse [89]. Эта особа и не подозревает, что я знаю все. Но на сей раз мне хочется увидеть вовсе не ее живот.

– Можешь раздеться вон за той ширмой, если угодно, – добавляю я.

По-прежнему медля, девица скрывается за ширмой в золоченом обрамлении.

– Повесь свою юбку и прочее на ширму, – велю я. – Корсет и исподнее можешь не снимать.

Камеристка выполняет мои указания, и я начинаю прикладывать к себе вещи перед зеркалом. Я провожу большим пальцем по боковым швам корсажа и вижу вставки из той же материи. Девица расставила его, чтобы он налез на растущий живот.

Тут слышится тявканье Пепена, прерывающее ход моих мыслей. Я поворачиваюсь к ширме.

– Теперь можешь выйти, – распоряжаюсь я, – и помочь мне с застежками.

– Если не возражаете, мадам, я предпочла бы остаться здесь, пока вы не закончите.

В голосе камеристки слышится дрожь, отчетливо различимая сквозь беспрестанный лай Пепена. Я люблю этого милашку, как родного, но шум начинает раздражать даже меня.