Трясущимися руками я распахиваю ставни, впуская в комнату свет, и почти украдкой, едва не закрывая глаза пальцами, оглядываюсь на участок стены у очага. Женщины там больше нет. Она опять затерялась среди пестрых сценок на обоях, растаяв, как призрак, и вновь слившись со стеной. Я пытаюсь отдышаться, заклинаю себя успокоиться и перестать бояться этой комнаты, этих обоев. Сейчас мне надо думать о ребенке. Но, как бы я ни старалась, мои мысли поглощены случившимся…
Я спешно направляюсь к винтовой лестнице, минуя полосу обнажившейся штукатурки на стене, розовой, как дохлый лосось, с бахромой рваных обоев по краям. Тетушка объяснила, что ущерб был нанесен в результате действий мадам. Все, на что я способна, – это удержаться от того, чтобы закончить работу хозяйки, сорвав со стены оставшиеся обои и бросив их в огонь. Я закрываю дверь, поворачиваю ключ в замке и со всей возможной быстротой устремляюсь по винтовой лестнице вниз.
Приоткрыв дверь в спальню мадам, я вижу, что та все еще спит, тихонько похрапывая, безразличная ко всему миру, а ее маленький песик свернулся клубочком рядом, на бирюзовой подушке. В отличие от хозяйки, Пепен бодрствует. Заметив мое появление, он выпучивает угольно-черные глазки, словно в ожидании драмы.
Занавеси в спальне мадам задернуты с вечера, однако света, проникающего сквозь ставни, хватает, чтобы царящий там беспорядок предстал передо мной во всей своей красе. Покрытый коврами пол усеян разнообразными предметами – их будто смыло за борт при кораблекрушении. Кофейные чашки и веера, парики и цветы из крашеного шелка, флаконы с духами и дорогие украшения валяются в беспорядке, точно осколки разбитой жизни.
Похоже, мадам ночь напролет извлекала из сундуков, коробок и комодов все, что у нее еще осталось, подобно ребенку, который вытаскивает из ящика игрушку за игрушкой, чтобы покрутить их в ручках, позабавиться и тут же бросить. У меня сводит живот. Дитя внутри меня снова шевелится, и я внезапно испытываю отчаянное желание обнять его.
Обойдя кровать, я тянусь за ночным горшком, который следует опорожнить, и мое внимание привлекает какой‑то отблеск. Изнутри маленького стеклянного футлярчика в серебряной оправе, напоминающего миниатюрную витрину, исходит ярчайшее ультрамариновое сияние, подобное тому, что излучает редкий сапфир. Я наклоняюсь, поднимаю вещицу и разглядываю ее на ладони: к кусочку темного бархата пришпилена большая голубая бабочка с тончайшими, как кружева, крылышками, заключенная в изящное обрамление, точно драгоценный осколок расписанного вручную китайского фарфора. Это яркое, трепещущее существо кажется еще живым, готовым вот-вот выпорхнуть из футляра.
Очарованная бабочкой, я бездумно делаю шаг, не заметив валяющуюся на полу зубьями вверх вилку для фруктов. Она вонзается в подошву моей туфли, и я изо всех сил стараюсь заглушить срывающийся с губ стон и сохранить равновесие. Надо переступить, но на полу некуда поставить ногу. Поневоле ухватившись за изножье кровати, я бросаю взгляд на спящую хозяйку, заклиная ее не пробуждаться.
Мадам сонно приоткрывает веки и устремляет на меня пронзительный взгляд.
Прошлой ночью кошмар повторился: металлический скрежет, бесконечный и неумолимый круговорот. Но на сей раз его сопровождали слова, произнесенные мужем в башне, они отдавались у меня мозгу, как барабанный бой на эшафоте.
Поскольку было ясно, что заснуть у меня получится только после рассвета, я желала, чтобы меня еще несколько часов не беспокоили. И теперь смотрю на глупую девицу, которая таращится на меня, одной рукой держась за изножье кровати, а в другой сжимая какую‑то безделушку.
– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, узнав в безделушке свою засушенную бабочку.
– Прошу прощения, мадам, я пришла, чтобы помочь вам умыться и одеться.
– Приходи через два часа, – закрывая глаза, говорю я, полагая, что этих слов будет достаточно, чтобы услать ее прочь.
– Мадам желает, чтобы я убралась тут, пока она почивает?
Я приподнимаю с подушки щеку и устремляю на камеристку сверлящий взгляд.
– Ни в коем случае. Вещи лежат на полу не просто так. Возвращайся сюда, когда велено, и я скажу тебе, чтó с ними делать.
Девица по-прежнему колеблется.
– Прочь! – взрываюсь я и швыряю в нее первой попавшейся под руку подушкой. Затем снова опускаю голову и вижу, что наволочка вся в белых волосах.
Когда камеристка возвращается, я все еще лежу в постели. Заснуть мне так и не удалось, а посему я обдумывала свои дальнейшие действия. За эти часы у меня созрел план, и я не понимаю, то ли меня тошнит от его безрассудства, то ли хочется расхохотаться до слез.
