Игра в прятки полностью

– Сейчас, сейчас, – успокоительно твержу я, переступая через вещи, чтобы добраться до него.

Я заглядываю за ширму. Пепен мечется под ногами у камеристки, гавкая как одержимый. На лице девицы появляется такое выражение, будто ее застали на месте преступления: она неловко скрещивает руки на животе, одной рукой цепляясь за запястье другой.

Нижняя губа у нее дрожит.

– Простите, мадам, – всхлипывает она. – Мне очень жаль.

– О, не стоит беспокоиться об этом, – отвечаю я, указывая пальцем на ее живот. – Подойди и помоги мне.

– Мадам?.. – Потрясение, вызванное моим безразличием к ее интересному положению, облегчение и одновременно отчаяние этой девицы для меня как порыв ветра в лицо. Она заламывает руки и, кажется, вот-вот упадет в обморок. – Пожалуйста, я не знаю, что мне делать…

– Не реви, – говорю я, глядя на нее с прищуром и хваля себя за сдержанный тон. Обычно меня тошнит от подобных проявлений сострадания. Однако на сей раз в моей душе сквозит если не жалость, то какое‑то нелепое расположение к этой особе. Я толком не понимаю, откуда взялось это незнакомое чувство, но тут у меня в мозгу вспыхивает доселе не осознаваемая мысль. Возможно, некогда я находилась в точно такой же ситуации, как она.

– Знаешь, пожалуй, я смогу тебе помочь. – Я делаю глубокий вдох и через разбросанные по полу препятствия веду девицу к кушетке. – Садись, – предлагаю я и опускаюсь на кушетку сама, отнюдь не забывая, что впервые сижу рядом с камеристкой. – Я хочу, чтобы то, что я собираюсь тебе сообщить, осталось в тайне, понимаешь? Дело это сугубо конфиденциальное. Никому не проговорись.

Девица кивает.

– Да, мадам. Даю вам слово.

– Хорошо. Итак, как я уже сказала, у меня обнаружилась потребность в небольшом путешествии. Я собиралась ехать одна, но вижу, что в твоем положении тебе полезно на некоторое время отбыть из дому.

Девица краснеет и прижимает к щекам костяшки пальцев.

– Я намерена отправиться за границу и остановиться у моего… – Как о нем упомянуть? Назвать степень родства? – …У французского посла в Англии.

Его должность, хотя я не погрешила против правды, вызывает у меня желание рассмеяться. Обращаться к такому человеку! Мой дьявольский план совершенно возмутителен, ведь мои родители и не подозревали о том, что происходит в их раззолоченной конуре!

– Мы будем в отъезде, лишь пока тут небезопасно. Потом вернемся. Разве только… – Я делаю паузу. – Правильно ли я понимаю, что ты хочешь оставить ребенка?

– Сначала не хотела, – отвечает камеристка, шмыгая носом. – Но теперь – да, хочу.

– В таком случае я могу тебе пособить. Ты ведь догадываешься, что об этом не может быть и речи, если ты останешься в Жуи?

Девица снова кивает. Некоторое время мы сидим молча. Потом я снова подаю голос:

– Представь, мне хорошо известно, какого мнения обо мне люди. – Я замечаю, что это заявление застает камеристку врасплох. – Но никто из них не знает меня по-настоящему. И никогда не узнает. Видишь ли, отъезд – это единственное средство.

Я тянусь к Пепену, который проложил путь к моим ногам, словно догадавшись, что мне нужна поддержка.

– Я напишу этому послу и попрошу его подыскать тебе место в имении его жены. Вернее, теперь это его имение. Заняв это место, ты сможешь оставить ребенка; конечно, если это не помешает тебе исполнять свои обязанности.

Я улыбаюсь, зная, что посол не откажет мне в просьбе, ведь у меня имеются кой‑какие сведения о его пристрастиях.

– Он всегда меня обожал, и я не вижу причин для отказа, – сухо добавляю я.

Камеристка поворачивает лицо к свету, льющемуся через окно.

– Я напишу ему сегодня же и дам тебе знать, когда у меня будут новости. А теперь помоги мне снять эту одежду.

Октябрь, шесть недель спустя

Лара

В голове у меня беспрестанно крутится одна-единственная мысль: «Наверняка ждать осталось уже недолго. Сегодня мадам обязательно объявит, что получила весточку из Англии».

Ожидание страшно изматывает. Оно почти не оставляет в душе места для всего прочего – хотя бы это для меня благо. Когда я смотрю в лицо правде и понимаю, что собираюсь предать Софи и причинить боль маме, мне становится плохо и я уже не хочу в этом участвовать. Слава Богу, что это ужасное, всепоглощающее ожидание затмевает всё. Ибо другого выхода у меня нет.

Уже позднее утро, а мадам до сих пор в постели, и, зная, что этого не следует делать – чтобы ненароком не сглазить, я все же принимаюсь собирать вещи. Даже сейчас мне невыносимо сидеть возле этих обоев бездействуя. Поэтому я складываю на столе небольшую стопку вещей, которые возьму с собой в Англию. Одежда, туфли, шпильки для волос.

Когда я открываю стоящий под кроватью сундук и вижу свои рисунки, печаль тотчас же запускает когти мне в сердце. Я должна буду оставить здесь все памятные вещи, осколки прошлой жизни, точно так же, как мы оставили в Марселе вещи папы.