Гийом быстро выхватывает из кармана нож и протягивает мне. Я разрезаю перекрученный клейкий канатик и быстро снимаю петлю с головы младенца. Наступает гулкая, мертвая тишина.
– Софи?
Пока я размышляю над тем, какие слова подобрать, чтобы объяснять все это сестре, малыш наконец издает первый звук – хриплый, требовательный вскрик, похожий на пронзительный писк орленка. И начинает шевелиться, сучить крошечными ручками и ножками, будто пытаясь проплыть по воздуху прямиком в материнские объятия.
– Ничего страшного, – говорю я Ларе, облегченно выдыхая. – Все в порядке. Он сильный и здоровый.
Пока сестра лежит у стены с осунувшимся, пепельно-серым лицом, я отрываю от ее нижней юбки кусок ткани, чтобы использовать его вместо пеленки. Поспешно плюю на него, обтираю малышу головку, достаю из-под своего плаща шаль и укутываю его, как буханку хлеба. Когда я прикладываю ребенка к груди Лары и она впервые видит маленькое, сморщенное личико своего сына, его широко разинутый рот, раздувающуюся, как миниатюрные кузнечные меха, грудь, кажется, будто в нее влили живительный эликсир.
Мы с Гийомом помогаем Ларе забраться на низкую каменную плиту, служащую лежанкой, и садимся с обеих сторон, окружая ее, как две половинки ореховой скорлупы, а сестра, в свою очередь, обвивает малыша руками, словно драгоценное ядрышко. Над рекой то и дело разносится звон соборных колоколов. Час ночи… Два часа… Нам дали больше времени, чем я ожидала, но все равно недостаточно.
Заслышав громкие шаги вернувшегося стражника, мы с Гийомом вскакиваем на ноги. Но, заметив, что этот человек не отрывает взгляда от своих башмаков, я понимаю, что хороших новостей он не принес.
– Комендант говорит, что ничего нельзя сделать. Уже ночь.
– Вы хотя бы пытались объяснить положение? – спрашиваю я, ощущая, как ухает сердце.
– Пытался.
– Можем мы сами встретиться с комендантом? – спрашивает Гийом.
Стражник мотает головой.
– Он отправился спать. Но просил передать вам, что суд над этой заключенной состоится утром. Если произошла ошибка, она будет исправлена. Правосудие восторжествует.
– Суд? Но разве… – хором произносим мы с Гийомом.
Мысль о суде над сестрой невыносима. Правда, до сих пор Революция была справедлива. И мы не достигли бы прогресса… Я должна верить, что завтра правосудие свершится и ошибка будет
Хотя стражник не купил нам того, что обещал, кольца Гийому он не вернул, и Гийом не потребовал его назад. Вероятно, в обмен на эту вещицу мы получили еще один час рядом с Ларой. Конечно, кольцо являлось бесценной семейной реликвией. И тут меня пронзает мысль: оно предназначалось для Лары! Вот почему Гийом появился у черного хода: он искал Лару. Наверное, каким‑то образом узнал, что она носит его ребенка. И собирался попросить ее руки. Я с самого начала была права!
– Я поклялась Ларе, что никогда не расскажу, но… – Я хватаю Гийома за руку и крепко стискиваю ее. – Он твой сын…
Минуты ускользают и испаряются, будто они доли долей секунды. Мое внимание целиком приковано к маленькому новорожденному комочку у меня на руках. Я вновь и вновь восхищаюсь этим крошечным созданием, этим невинным, беспомощным чудом. Меня переполняет любовь, ослепляющая, блистающая, всеобъемлющая, огромная, как солнце, даже больше. Я и не думала, что такое возможно. Но времени почти не осталось.
Я слышу, как соборные колокола бьют два раза, совсем как часы в гостиной в ночь Весеннего бала. Этот скорбный похоронный звон, точно эхо, вторит словам сестры, я наконец различаю, чтó она говорит Гийому, и понимаю, что тоже должна прервать молчание. Я отрываю взгляд от сына и, видя страдания Софи, вынимаю ее руку из рук Гийома и притягиваю к себе.
– Софи, – шепчу я. – Я все последние месяцы пыталась тебе сказать…
– Я уже знаю. Отец ребенка – Гийом.
Услышав свое имя и, вероятно, предчувствуя, что последует дальше, Гийом поднимается на ноги и тихо отходит к двери.
– Нет, Фи. Ты ошибаешься, – возражаю я. – Отец ребенка не Гийом, а Жозеф.
Я всегда старалась защищать сестру, скрывать то, что, по моему разумению, могло причинить ей боль, даже если это усложняло мне жизнь. Но сейчас на это нет времени, ни единой минуты. Софи гневно вскидывает голову, отмахиваясь от моего заявления, как от предательства. Я еще крепче обнимаю ее.
– Софи, послушай. Все не так, как кажется. – Я не хотела сообщать ей об этом вот так, но время, которое нам осталось провести вместе, незаметно истекает. – Жозеф, он… он меня
Недоверие на лице сестры сменяется ужасом. На секунду я перевожу взгляд на свою руку, которая крепко стискивает ладонь Софи. Я задумываюсь, стоит ли рассказывать Софи об остальном. Но на объяснения нет времени.
– А теперь, Фи, тебе
