Бенуа сует мне в руку стакан с вином. Я смотрю на темную жидкость, и мне чудится, что это кровь. К горлу подступает дурнота, и я зажимаю рот рукой. Я не могу это пить.
– Пожалуйста, – с усилием выдавливаю я, пытаясь их вразумить, – я должна написать письмо Жо… мсье Оберсту. Срочно.
– В этом нет необходимости, – отвечает Гийом, и на секунду мне кажется, будто он тронулся умом. – Я поеду в Жуи и привезу его.
Я отодвигаю от себя стакан с вином.
– Его нет в Жуи. Он в Париже. В Мезон-де-Пёплье…
– В замке Гюйо? – к моему изумлению, спрашивает Гийом. – Я знаю это место. Меньше двух месяцев назад наша кузница доставляла туда заказ. Если я выеду сейчас, то застану мсье Оберста еще в постели.
Гийом, разумеется, хочет сделать все, что в его силах, чтобы спасти Лару. Хотя он ни в чем не признался в камере и не говорил о ней с тех пор, как мы покинули тюрьму, его страданий невозможно не заметить.
– Мы поедем вместе, – заявляю я. – Что, если мсье Оберст не поверит тебе? А меня он выслушает.
Гийом мрачнеет.
– Тебе лучше остаться здесь, с малышом. Отдохни немного. Когда мсье Оберст узнает, что случилось, он обязательно придет.
Я кошусь на младенца у груди Агаты.
– Я поспешу разыскать мсье и вернусь с ним. – Гийом подходит ко мне и берет меня за руку. – Даю тебе слово.
Я киваю, слишком измученная, чтобы возражать.
– Во сколько начинается суд? – спрашивает Агата.
– В девять, – отвечает за меня Гийом.
Бенуа кладет руку мне на плечо.
– Не волнуйтесь, мадемуазель. Гийом приведет этого человека. Вы и глазом моргнуть не успеете.
Ночь пролетает незаметно, а Гийом все не возвращается. На небе занимается заря. Бенуа уходит на работу, Агата будит детей и разводит огонь в очаге. Я молюсь, чтобы с улицы как можно скорее донесся цокот копыт лошади Гийома и еще одного коня. А потом Жозеф спешится и сообщит властям, что они совершили ужасную ошибку. Но от обоих по-прежнему ни слуху ни духу. Если бы не Ларин малыш, я чувствовала бы себя такой одинокой, как никогда в жизни.
В семь утра мне приходится отправиться во Дворец правосудия совершенно одной. Прежде чем оставить младенца с Агатой, я целу́ю его в маленькую головку, вдыхая аромат уникального произведения моей сестры, похожий на запах сладкого молока с хлебом.
Город кажется мне куда больше, чем прежде. Однако теперь Париж душат злоба и жажда крови, пропитывающие кварталы. Облик столицы враждебен и колюч, и, хотя солнце уже взошло и светит вовсю, воздух холоден, как брюхо угря.
Я являюсь во дворец слишком рано, но перед зданием уже многолюдно. Мне ничего не остается, как ждать, коротать мучительные минуты, пристально вглядываться в толпу и надеяться в любой момент увидеть двоих направляющихся ко мне мужчин. Гийом дал слово. Даже если дорога к замку мсье Гюйо заняла больше времени, чем он рассчитывал, они с Жозефом должны вот-вот приехать.
Время сочится по капле, и я, не в силах стоять на месте, поднимаюсь по ступеням Дворца правосудия, чтобы лучше видеть улицу. В эту минуту к подъезду подкатывает крытая повозка, и из нее выталкивают каких‑то людей. Раздаются полные ненависти возгласы, и я догадываюсь, что это узники, доставленные из соседней Консьержери. Среди них должна быть и Лара. Где же Жозеф? Где Гийом? Время на исходе.
Я прикладываю руку козырьком ко лбу и продолжаю лихорадочно высматривать Жозефа. В тот момент, когда напряжение становится непереносимым, и я готова выкрикнуть, перекрывая шум города, его запятнанное имя, он появляется. Я вижу его в жаждущей крови толпе. И узнала бы эту осанку, эти волнистые белокурые волосы где угодно, хотя теперь при виде их меня охватывает непривычное отвращение.
Я встаю на цыпочки и вытягиваю шею.
– Жозеф! – ору я так громко, что у меня закладывает уши.
Но он не откликается, потому что в это мгновение какой‑то мужчина хлопает его по руке. Покачнувшись, Жозеф оборачивается, и незнакомец заводит с ним оживленный разговор. Мой крик не достиг его ушей. И Жозеф ничего не знает. В противном случае он уже несся бы по ступеням ко входу во дворец.
– Жозеф! – На сей раз я издаю неподобающий, истошный, обжигающий горло вопль. Жозеф непременно должен услышать его, увидеть меня, отчаянно размахивающую руками. Он подается вперед, словно собираясь направиться к зданию суда. Затем делает шаг назад и позволяет незнакомцу обнять себя за плечи. Чего он ждет?
– Объявляется судебное разбирательство по делу… – доносится от дверей Дворца правосудия громкий голос. Я оборачиваюсь. На пороге стоит служащий и, посматривая в зажатый в руке список, оглашает имена маркиза дю Помье, его жены, Адриена де Пиза, приспешника мадам, и наконец самой мадам – Ортанс Оберст, урожденной дю Помье.
«Имя мадам, вписанное в графу одного из их списков…» Вот только в этом здании находится совсем не та женщина, которая откликается на это имя, не та, что ответственна за преступления. Здесь – моя сестра.
Я оборачиваюсь к толпе, но Жозефа и след простыл.
– ЖОЗЕФ! – снова раздается мой обвиняющий – и в равной мере отчаянный – вопль. – ЖОЗЕФ!
