Я кручу головой и вытягиваю шею, пытаясь отыскать его взглядом. Потом бросаюсь со ступеней вниз, чтобы найти его, но толпа уже устремляется во дворец. После нескольких минут тщетной борьбы я позволяю увлечь себя внутрь.
Когда я добираюсь до зала суда – огромного помещения, наводненного людьми, чей гомон эхом отражается от богато украшенных стен, выясняется, что заседание уже началось. Под самым потолком, с которого спускаются заостренные концы сводов, похожие на наконечники копий, в ложе сидит судья и внимает служащему, обращающемуся к публичному обвинителю. Адвокатов, без которых, по моему разумению, в суде не обойтись, я не вижу. Жюри присяжных представлено жалкой горсткой убогих ничтожеств. Это не судебный процесс, хочется крикнуть мне. Это фарс.
Объявив первого обвиняемого виновным, судья завершает разбирательство всего через несколько минут после начала и велит страже ввести следующего заключенного.
– Мадам Ортанс Оберст!
Какая радость и облегчение охватили бы меня, если бы из этой группы подсудимых сейчас вышла мадам! Но появляется Лара – и сразу предстает перед прокурором. Весь ее вид – узор на платье, грязные щеки, растрепанные золотистые волосы, бессильно свисающие вдоль спины, – надрывает мне сердце. Но больше всего меня трогает выражение усталой обреченности на ее лице. Мне хочется внушить ей, чтобы она боролась, не теряла надежду.
– Эта женщина не Ортанс Оберст! – кричу я.
Зрители, умолкшие было при виде Лары, начинают перешептываться. Сестра смотрит на меня и слабо улыбается.
Я открываю рот, чтобы повторить свои слова, но судья уже поворачивается к Ларе и спрашивает:
– Мадам, как вас зовут?
– Ее зовут мадам Ортанс Оберст, – вмешивается прокурор. – Урожденная Ортанс Амандина Алуэтта Луиза дю Помье. У меня тут написано. – Он прижимает палец к лежащим перед ним бумагам, как будто это Слово Божие.
– Ваше имя? – снова спрашивает судья у Лары.
– Я… я Лара Тибо.
Сначала воцаряется безмолвие, после чего ропот зрителей нарастает.
– Это Лара Тибо! – повторяю я.
Судья нетерпеливо оглядывает сестру.
– Отлично, давайте с этим разберемся. Приведите других подсудимых. – Служащий суда в замешательстве смотрит на судью. – Двоих других, – поясняет судья. – Маркиза и его жену.
Я озираюсь, ища взглядом людей, о которых говорит судья. Тут меня осеняет, и сердце подпрыгивает, окрыленное надеждой. Родители мадам! Пускай Жозефа здесь нет, но уж они‑то обязательно подтвердят, что моя сестра не та, за кого все ее принимают. Здесь суд – они должны это сделать!
Мой слух попеременно обостряется и притупляется, как лезвие, и шум толпы, подобно волнам, то нарастает, то затихает, хотя с каждой минутой звучит все глуше и отдаленнее. Я наблюдаю за сестрой, стоящей среди зрителей. Она бледна, истощена и мрачна.
Неужели прошло меньше суток с тех пор, как в промозглых недрах Консьержери у меня забрали из рук спеленатое, беспомощное крошечное создание? Я словно заново переживаю щемящую, невыносимую боль, которую ощутила, когда Софи уносила его. Из моей груди под корсетом сочится молоко, и я прикрываюсь руками, пытаясь это скрыть.
Вдруг я вспоминаю про письмо, переданное мне тетушкой за день до того, как мы с мадам отправились в ту поездку. Оно до сих пор лежит в потайном кармане моей юбки, и его содержимое остается для меня загадкой.
Лицо Софи освещается надеждой, когда мать и отец мадам входят в зал суда. Я видела их несколько раз, но сейчас они выглядят совсем иначе. Маркиз без парика, остатки волос на его голове совсем белы и коротко острижены. На переносице у него чернеет пятно, из отвислых щек будто выпустили весь воздух. Маркиза тоже без парика, что придает ей сходство с грязным блюдом из-под съеденного самой же мадам десерта, изначально увенчанного мороженым. Лиф ее платья измаран, она промокает уголки глаз подушечкой безымянного пальца.
– Маркиз, – говорит прокурор. – Нам нужно выяснить один вопрос. Осмотритесь и скажите мне… видите ли вы в этом помещении свою дочь Ортанс?
Я задерживаю дыхание. Маркиз явно удивлен вопросом, однако его жена, услышав слова прокурора, тотчас перестает хныкать. Она нерешительно озирается, ее зеленые глаза сперва равнодушно скользят по мне, но затем впиваются в мое лицо.
Маркиз же пристально смотрит на прокурора, точно тот задал вопрос с подвохом.
– Ну? – рявкает судья. – Вопрос совсем простой. Видите вы тут свою дочь или нет?
Толпа затихает, маркиз громко сглатывает.
– Нет, – говорит он, – нет, не вижу.
Я с силой выдыхаю, и у меня начинает рябить в глазах. В зале звучат потрясенные возгласы. Зрители подталкивают друг друга локтями и переговариваются:
– Не его дочь! Это не его дочь!
– Тихо! – кричит судья. – Это крайне неожиданно.
– Я спрошу еще раз, – перебивает его прокурор. – Маркиз, вы совершенно уверены в том, что говорите правду и не видите здесь своей дочери?
