– Матушка, до улыбок ли мне? Вы же сами только что заметили, что кружево на шейном платке Пепена не сочетается с моим! – И дергаю себя за рукав, предварительно убедившись, что она это видит.
– Осторожно, милочка, осторожно! Не порви!
Паника, отражающаяся на ее лице, доставляет мне некоторое удовольствие. Делая вид, что не слышу ее мольбы, я продолжаю энергично теребить кружево.
–
Вскоре мне это надоедает, и я опускаюсь на ближайший стул. Хотя я одобряю свой теперешний облик, под тяжестью парика у меня начинает ныть шея.
– Милочка, лучше бы тебе не садиться, – заклинает меня матушка. – Помнёшь!
По пути в королевскую капеллу я ступаю по полу в черно-белую клетку, все сильнее ощущая тяжесть свадебного наряда и чувствуя себя фигурой, которую передвигают по шахматной доске. Перед моими глазами мелькают мрамор, хрусталь и позолота, меня сопровождают пустыми взглядами статуи и цепкими – придворные, выстроившиеся вдоль стен. Им нет конца.
Сегодняшний день судьбоносен во многих отношениях, и, силясь отвлечься, я начинаю считать шаги. Пять, десять, двадцать, тридцать. Я считаю и считаю, лицо мое неподвижно, бесстрастно. Тридцать шесть, сорок три. «Может, я сплю? – думается мне на ходу. – Или же ненароком очутилась в чистилище?» Как нетрудно представить, после свадьбы все прояснится. Да, чистилище – наиболее подходящее слово для подобного союза. И некому дать мне отпущение грехов, кроме меня самой.
Когда я подхожу к дверям капеллы, на меня, точно стена воды, накатывает оглушительный грохот фанфар.
Сама церемония оказывается весьма похожей на спектакль. Я будто вовсе не участвую в происходящем, а просто наблюдаю за фарсом, разыгрываемым на сцене Королевской оперы. Точно так же совершаются последующие многочасовые ритуалы и завтрак. Поэтому, когда в надлежащее время вереница слуг во главе с Мирей наконец эскортирует меня в брачные покои, для меня это становится неожиданностью.
Ко мне, разумеется, должен присоединиться мой новоиспеченный муж, но, похоже, этого олуха нигде не могут найти. Надо бы поручить кому‑нибудь проверить цветники. После козней де Пиза вполне может оказаться, что Жозеф Оберст сейчас находится там и извергает содержимое своего желудка на стриженые тисы. Впрочем, это неважно. По ироничному совпадению события первой брачной ночи утратили для меня таинственность ровно четыре года назад, и я из года в год пытаюсь вычеркнуть эту годовщину из своего сознания. Я нащупываю на шее выбившийся волосок и двумя пальцами выдергиваю его.
Просторная опочивальня, куда меня в конце концов вводят через высокие, богато украшенные двери, освещена сотнями горящих восковых свечей, пламя которых ослепительно отражается в зеркалах и позолоте. В центре комнаты, на особом возвышении, стоит роскошная позолоченная кровать под балдахином на четырех столбах, увенчанных плюмажами из белых страусиных перьев.
Рядом с этой кроватью помещается ее копия, уменьшенная в десять раз. Здесь будет спать Пепен: это один из свадебных подарков матушки. Я затоскую, если сегодня вечером подле меня не окажется моего песика, ведь мы никогда еще не расставались дольше чем на минуту. Именно эта мысль повергает меня в самое глубокое уныние, как бы я ни страшилась того, что должно последовать вскоре.
Стайка служанок во главе со старой развалиной Мирей снимают с меня свадебный наряд, столь методично откладывая в сторону каждую его деталь, будто проводят вскрытие. К концу этой процедуры я впервые за много лет остаюсь без привычной брони. Распущенные волосы ниспадают мне на плечи, и на мне нет ничего, кроме атласной ночной сорочки, которая прозрачнее вод версальского фонтана Латоны. Меня бросает в дрожь, и я вспоминаю слышанный некогда анекдот о королеве, которая однажды несколько часов пребывала без одежды, пока придворные дамы спорили о том, кто из них имеет право ее одевать. Эта мысль меня успокаивает. То, что подобных испытаний не избежала сама Антуанетта, придает мне столь необходимое мужество.
Секунды складываются в минуты, затем в часы, служанки покорно торчат возле меня, прилагая огромные усилия, чтобы не заснуть. Исключение составляет Мирей, некоторое время назад потерпевшая в этом сокрушительную неудачу.
У меня уже брезжит надежда, что Жозеф Оберст вообще не появится, но тут я слышу глухой стук в дверь. Ощущение такое, будто в коридоре кто‑то бьется головой о дверное полотно. Может, это мой новоиспеченный муж с обнаженным орудием в руке, которому не терпится ворваться сюда и исполнить свой супружеский долг? Я в этом очень сомневаюсь; мне чудится, я уже слышу, как он стонет. И отнюдь не от удовольствия.
Одна из служанок бросается к двери, чтобы открыть ее. Должно быть, Жозеф Оберст и впрямь стоял снаружи, приникнув к ней, поскольку от неожиданности он теряет равновесие и падает, тяжеловесно, не по-мужски оседая прямо на порог. При любых других обстоятельствах это выглядело бы комично, и я разражаюсь издевательским смехом:
– Ах, муженек!
