Я мотаю головой, отгоняя ужасную мысль. Неужели это правда, неужели мама действительно перехватывала письма Гийома?
– Наша мама многое скрывает, – продолжает сестра, и с каждым словом ее голос становится все громче. – Ты, должно быть, совсем дурочка, если не замечаешь этого!
Месяцами сдерживавшийся гнев Софи бурлит и клокочет, прорываясь наружу.
– А теперь, когда папы нет… – Голос у нее срывается.
– Софи, пожалуйста… – Я протягиваю руку, пытаясь обнять ее. Но она отталкивает меня, опускает голову и почти бежит в сторону красильни.
Утро в день моей свадьбы оказывается пасмурным и не задается с самого начала. Ни свет ни заря, то есть всего лишь в девять часов, матушка присылает в мою спальню служанку и сама не отстает.
– Милочка, уже рассвело! – кудахчет она. – Ты ведь не спишь? Давай же,
– Я, пожалуй, еще немного поваляюсь, – лепечу я наигранно сонным голосом. – Чтобы выглядеть на церемонии посвежее.
Я уже рассудила, что смогу перенести этот день лишь в том случае, если буду пользоваться любой подвернувшейся возможностью влиять на ход событий.
Матушка делает паузу, обдумывая мои слова, после чего принимает решение возразить:
– Чепуха, дорогая, тебе пора подниматься с постели, тебя ждет женщина из королевских покоев, которая явилась уложить твои волосы.
За спиной у матушки маячит никчемная Мирей, изогнув шею, будто высовывается из панциря, и в выражении ее лица тоже есть нечто черепашье.
Спустя несколько нескончаемых часов, проведенных в комнатах для одевания рядом с королевской капеллой, я наконец стою перед гигантским зеркалом и рассматриваю себя, впервые видя невообразимый результат длительных усилий.
На то, чтобы облачить меня в пышное изысканное платье из дорогого белого флера, сшив его прямо на мне на живую нитку, ушло два часа. Украшенное тончайшим брюссельским кружевом, многослойное, как слоеное пирожное, с шелковыми зубчатыми оборками цвета слоновой кости на рукавах, оно заткано настоящей золотой нитью и расшито серебром и жемчугом.
Моему лицу при помощи свинцовой пудры и розовой воды придан фарфоровый оттенок, щеки и губы подкрашены оранжево-алыми румянами. Два появившихся за ночь прыщика прикрыты черными шелковыми
Сзади к моему отражению подкрадывается матушкино.
– Не пойму, откуда эти восторги, матушка, ведь вы присутствовали при каждом этапе моего туалета. По-моему, я не видела, чтобы в течение последних четырех часов вы хоть раз поднялись с кушетки.
Пропустив мои слова мимо ушей, матушка начинает поправлять на мне кружева, и вдруг я замечаю в зеркале еще одно отражение. Это молодой человек, столь же неподвижный, как я, в бледно-оранжевом, затканном серебром наряде и с серебристой пудрой в тон ему на волосах. Он в упор смотрит на меня через одну из дверей, и его непроницаемое лицо многократно отражается в бесчисленных зеркалах. Это мой будущий муж.
– Если желаете облегчиться, это в восточном крыле! – кричу я, обращаясь к отражению.
– А? – бормочет матушка, почти не слушая.
Однажды батюшка заметил при мне, что в дни его молодости в бесконечных версальских коридорах нестерпимо воняло мочой придворных, не чаявших добраться до отхожего места. Особенно если это означало покинуть общество короля.
Жозеф Оберст морщится, словно уже успел обмочить кюлоты, и его отражение исчезает так же внезапно, как появилось. А за порогом комнаты для одевания слышится вкрадчивый голос де Пиза:
– Пойдемте со мной, мсье. Вам надо освежиться перед началом церемонии.
Я тотчас проникаю в замысел де Пиза. Он собирается напоить моего жениха в надежде, что тот опозорится перед гостями. Не могу сказать, что это вызывает у меня возражения.
Матушка оставляет в покое мое платье и с растерянным видом озирается, будто не в силах сообразить, откуда исходит этот голос, будто понятия не имеет, чтó представляют собой зеркала. Сущая нелепица, учитывая, сколько времени она проводит перед ними.
– Они ушли, матушка, – издаю стон я.
– В самом деле? – Матушка отступает на несколько шагов, чтобы еще раз внимательно осмотреть меня. – Ты поистине прекрасна, милочка, но была бы во сто крат прекраснее, если бы улыбнулась.
Меня вот-вот навеки свяжут брачными узами со слабовольным юнцом, которому нечем похвалиться. Если моя мамаша считает, что у меня есть причины улыбаться, значит, она еще глупее, чем я думала. Однако я лишь кротко возражаю:
