– Нет! – шиплю я. – Вы разобьете стекло! – Я разжимаю пальцы Жозефа и выворачиваю ему ладонь, вытряхивая из нее остальные камни на землю. На секунду моя рука задерживается в его руке, и я решаю отвести его в дом, усадить и положить ему на лоб что‑нибудь прохладное. Но он отстраняется.
В этот момент из его кармана на землю выпадает какая‑то мелочь – совсем незаметно, однако успевая привлечь мое внимание. И прежде, чем Жозеф успевает сообразить, что случилось, я наклоняюсь и поднимаю ее.
В свете свечи я вижу небольшой клочок бумаги. На миг мне даже чудится, что это образец обоев, но потом я все понимаю, и меня словно громом поражает. Это же рисунок, мой рисунок! Тот, который я когда‑то подарила Жозефу, тот, на котором изображены мы с Ларой. Правда, теперь он совершенно испорчен, разорван: на нем остался лишь портрет моей сестры.
С упавшим и разбившимся сердцем я осознаю, насколько глупой оказалась, как заблуждалась! Весь последний месяц я обманывала себя, вопреки всему надеясь, что, произнося в тот день речь в кабинете отца, Жозеф подразумевал меня. Но он говорил о Ларе.
Жозеф выхватывает у меня листок и поспешно засовывает обратно в карман. Его грубые, неуклюжие действия приводят к тому, что он случайно задевает мою свечу и гасит пламя.
– Знаете, она вас не любит, – восклицаю я, борясь с подступающими слезами. – У нее есть другой.
– Что… – бормочет он, и тут мои слова доходят до его сознания. – О чем ты?
Я молчу, вздернув подбородок и сжав губы.
– Софи? – Жозеф приближается, и мне приходится задержать дыхание, чтобы не вдыхать запах перегара. – Прошу тебя…
Он прижимается бедром к моему бедру, я ощущаю ком в горле и, не удержавшись, выпаливаю:
– Там, в Марселе… был один парень… молодой человек. Он помогал нам доставлять заказы.
Жозеф начинает хохотать.
– Они с Ларой…
– Нет! – Он изрекает это короткое слово так, будто вопрос закрыт, и, прежде чем я снова успеваю заговорить, поднимает глаза к окну, точно уже позабыл о моих словах. – Лара! – кричит он, а я пытаюсь заставить его замолчать.
Из дома выходит сестра в накинутой поверх ночной сорочки кофте.
– Что происходит? – шепчет она. – Вы разбудите маму!
– А, вот и она! – объявляет Жозеф. – Мадемуазель Тибо!
Лара, стараясь не смотреть на меня, тащит юношу подальше от дома, к самому темному участку дороги.
– Спасибо, Фи. А теперь возвращайся в дом.
Я не двигаюсь. Хотя меня трясет, я не позволю им отмахнуться и отослать меня в постель, точно ребенка.
– Я останусь, – говорю я Ларе, – и помогу.
– Нет, Софи. Уходи. Сейчас же! – твердо возражает сестра.
Я колеблюсь, раздираемая противоречивыми чувствами. Отвращение к пьянству борется во мне с желанием утешить Жозефа; боль, причиненная моим открытием, жжет мне грудь, точно уксус.
Наконец, не в силах больше смотреть на этих двоих, я подчиняюсь Ларе и возвращаюсь в свою комнату, полностью отдавшись эгоистичным переживаниям и ничуть не беспокоясь о том, чтобы не разбудить маму.
– Что стряслось? – осведомляюсь я у Жозефа. – Зачем вы пришли? – Я не говорю ему, что от него разит алкоголем, что я никогда еще не видела его в таком состоянии. Юноша пошатывается, и я протягиваю руки, чтобы поддержать его. – Пожалуйста, идите домой и ложитесь спать.
Мое прикосновение будто придает ему смелости и развязывает язык.
– Лара, прошу тебя! Понимаешь, мой отец… Эта свадьба, о которой я тебе рассказывал… Она назначена на следующий месяц. На следующий месяц! О боже, я не могу жениться на этой версальской потаскушке. Прошу тебя, Лара, скажи, что мне делать? – Юноша сглатывает. Мне невыносим этот резкий, сухой звук.
– Ступайте домой. Проспитесь, – мягко увещеваю я Жозефа и сжимаю его руку. – Утром вы почувствуете себя лучше, и в голове прояснится.
Жозеф покачивается. Лицо его изменилось, став еще более юным.
– Помнишь, – спрашивает он, – как мы ходили на рынок? Я тогда колебался между миндалем в сахаре и
Я этого не помню, но его слова поражают меня. В памяти всплывает недавний разговор с сестрой о том, как папа повел нас на рынок и купил нам кисло-сладкое печенье. Я представляю карандашный рисунок Софи, на котором она изобразила эту сценку из нашего детства.
Жозеф настойчиво смотрит на меня, ожидая ответа.
– Ну… – говорю я, желая успокоить его, но совершенно теряясь с ответом. – Мы можем снова там побывать, если угодно.
Он придвигается, точно больше всего на свете хочет, чтобы его обняли, но слишком застенчив и не в силах попросить об этом, и я вспоминаю обои в башне, сценку с изображением Жозефа и его матери на рынке. Опять эти обои! У меня начинает гудеть в голове.
