– Сегодня великий день! – Это голос Бернадетты, резкий и звучный, как трубный глас. – Они штурмуют Бастилию! Скоро все будет по-другому!
Об этом толкуют уже много дней и недель. Бастилия, эта национальная эмблема королевской власти со всей ее ненасытной алчностью и несправедливостью, должна пасть. Но окончательно я это осознаю, только когда различаю пылкое исступление в голосе Бернадетты. Народ вот-вот подожжет запал и уничтожит старый порядок. Небольшая кучка людей на дороге ликует, воздевая кулаки к небу и топая ногами по дощатому полу фургона.
Я расталкиваю Лару.
– Пора одеваться! Живо. Они уже тут!
Сестра сонно ворочается, наблюдая, как я надеваю поверх сорочки нижние юбки, а затем платье.
– Софи, – хрипло бормочет она. – Который час?
– Еще рано. Но фургон Паскаля уже прибыл. Надо поторапливаться.
– Значит, это на самом деле? И все туда идут?
– Конечно, – отвечаю я, – и мы тоже должны. – Я надеваю кофту. – Идем, нельзя терять ни минуты!
Лара встает с постели и тоже начинает одеваться.
– А как же мама? – шепчет она. – Думаю, ей не стоит с нами, это может быть опасно. Но тогда она не узнает, куда мы делись. Мы даже не можем написать ей записку.
– Она догадается. Готова поспорить, сегодня едва ли кто‑то останется на фабрике… Смотри!
Мы уже успели тихонько повернуть ключ в замке, поднять щеколду и теперь стоим на пороге дома. Я указываю на фургон Паскаля. За те минуты, что ушли у нас на одевание, вокруг него скопилось еще больше работников, а в сторону фабричного двора катит вторая повозка, также забитая людьми.
– Господи, мы уж думали, вы никогда не спуститесь, – кричит нам Сид, притворно зевая.
Бернадетта хохочет.
– Готовы, девочки? – Она протягивает руку и втаскивает меня в кузов, а Паскаль стегает лошадей и трогает фургон с места.
– Лара, давай! – кричу я. – Скорее!
Сестра оглядывается на дом, еще мгновение колеблется, после чего, сжав губы в тонкую, решительную линию, забирается в фургон.
Париж оказывается совсем не таким, как я ожидала. Здесь многолюдно, грязно, и чем ближе мы к центру, тем сильнее это ощущается. Столица производит впечатление колоссальной беспорядочной свалки, гниющей изнутри под знойным июльским солнцем.
Дороги забиты лошадьми и повозками, домашним скотом, экипажами и пешеходами. Многие измождены и кривоноги от недостатка пищи. Лица этих несчастных искажены отчаянием или вообще лишены всякого выражения, будто они уже мертвы.
В плотном потоке фургон мало-помалу замедляет ход, пока не останавливается совсем. Слева от нас поднимаются клубы дыма, окутывающие развалины некогда элегантного здания, уничтоженного огнем. Зрелище завораживает, дым валит из пустых оконных проемов и отсутствующей крыши. Это сооружение смахивает на миниатюрный замок, потушенный рабочим людом.
– Народ сжигает городские заставы, – объясняет сидящий рядом с Сид мужчина, заметив мой изумленный взгляд. – К черту все пошлины! Есть у нас шанс сдвинуться с места, а, Каль?
Когда становится ясно, что мы угодили в безнадежный затор, некоторые работники кричат Паскалю, чтобы он разворачивался и ехал другой дорогой. Но при таком скоплении людей и повозок это невозможно, и Бернадетта предлагает нам идти пешком.
– А вы следуйте за нами, – говорит она, указывая путь.
Я беру сестру за руку, и мы начинаем пробираться тесными проулками через окружающий нас со всех сторон город – огромную неповоротливую массу. Каждый уголок столицы не только окутан дымом и зловонием, которых здесь тоже предостаточно, но и наполнен постоянно нарастающим, потрясающим до самых костей ропотом. Сперва мне кажется, что причина этого – гигантские размеры толпы, но дело в другом. Причина – неистовый пыл народа, являющий собой самостоятельную силу. Люди устремляются к Бастилии, как сердитые пчелы к матке.
Я искоса смотрю на Лару, прикусившую губу. Вероятно, она думает о бунтах, шествиях и о смятении, которое царит в столице вот уже несколько дней.
– Мы ведь не могли упустить этот шанс увидеть Париж! – шепчу я ей на ухо, еще крепче стискивая ее руку. – Не надо тревожиться, все будет хорошо.
– Да, – отвечает сестра и слегка расслабляется. – Мы позаботимся друг о друге.
Мы плетемся, наверное, несколько часов, но из обрывков разговоров вокруг нас я заключаю, что Бастилия уже близко. Я приуныла. Улицы, по которым мы сейчас идем, худшие из виденных мной в этом городе, загаженные и смрадные, застроенные ветхими, покосившимися лачугами, которые вот-вот обрушатся. Животы у местных обитателей вздуты от голода, их на нашем пути все больше и больше, они несут на руках детей, у которых нет сил стоять на ногах. Вот чего требует сегодняшний день, говорю я себе. Справедливости! Для всех.
Толпа сгущается, становясь еще более исступленной, повсюду сверкает металл. До моего сознания доходит, что люди размахивают стволами мушкетов и остро наточенными орудиями. Серпами, ножами, ухватами…
– Мы пришли, если вы не заметили, – объявляет Бернадетта. –
